бушующего океана.
Нет, — это было не словом. Это было всем его существом.
И тогда океан изменился.
Тепло сменилось холодом. Приглашение — давлением. Голоса предков, которые только что шептали приветствия, теперь стали настойчивее, требовательнее. Не злыми — Эйва не знала злости в обычном понимании — но неумолимыми. Как прилив, который поднимается независимо от того, хочешь ты этого или нет.
Почему ты сопротивляешься? Почему ты один? Это неправильно. Это больно. Отпусти.
И вместе с этим давлением пришли образы.
Его собственные воспоминания. Каким-то образом Эйва нашла их — не на поверхности, где он держал нейтральные мысли, а глубоко, в тех слоях сознания, которые он защищал сильнее всего.
Он увидел себя — не Тире'тана, а Иллидана — стоящим перед Источником Вечности десять тысяч лет назад. Молодым, полным амбиций, жаждущим силы, которая сделает его равным богам. Он увидел, как поглощает Череп Гул'дана, как демоническая энергия разрывает его изнутри, как его глаза вспыхивают и выгорают, оставляя после себя пустые провалы, заполненные огнём.
Он увидел Тиранду — её лицо, её отвращение, когда она смотрела на то, чем он стал. «Ты больше не тот, кого я знала». Слова, которые резали глубже любого клинка.
Он увидел тюрьму — десять тысяч лет в темноте, в одиночестве, наедине со своей яростью и своими демонами. Камень стен. Цепи на запястьях. Голоса стражей за дверью, которые говорили о нём как о чудовище, которое лучше бы убить, но которое нельзя убить, потому что он всё ещё полезен.
Он увидел предательство Майев — или то, что он считал предательством. Охотницу, которая должна была его охранять, но вместо этого посвятила свою жизнь его уничтожению.
Он увидел Ледяную Корону. Артаса на троне из льда. Клинок, который пел песню смерти. Холод, проникающий в грудь, в сердце, в душу.
И он увидел Тире'тана.
Мальчика, чьё тело он занял. Его детство — счастливое, беззаботное. Его родителей — любящих, заботливых. Его страхи — такие маленькие, такие обычные по сравнению с ужасами, которые видел Иллидан. Его мечты — простые, скромные. Стать охотником. Жениться на Си'ра, девушке с соседней платформы. Вырастить детей. Состариться, окружённым семьёй. Умереть и присоединиться к Эйве.
Он увидел момент у малого Нейралини — тот самый момент, когда сознание Тире'тана начало растворяться под напором Эйвы. Он увидел ужас мальчика, его отчаянную попытку удержаться, его последнюю мысль — не о себе, а о матери, о том, как она будет плакать.
И он увидел себя. Голодную, бездомную душу, дрейфующую в пустоте между мирами. Как он нашёл эту трещину. Как вцепился в неё. Как пожрал то, что осталось от Тире'тана, чтобы занять его место.
Ты убил его, — это не было обвинением. Это было констатацией факта. — Ты занял его место. Это неправильно. Это нарушает порядок.
Иллидан чувствовал, как его защита трещит под давлением океана. Он не мог бороться с этим вечно. Эйва была слишком огромной, слишком всеобъемлющей. Рано или поздно она проломит его стены.
Но он не собирался сдаваться. Не сейчас. Не так.
Он собрал всю свою волю — ту волю, которая позволяла ему выдерживать пытки, противостоять демонам, бросать вызов богам — и ответил.
Не словами. Образами.
Он показал Эйве Пылающий Легион. Армии демонов, затопляющие миры, как чёрная вода. Планеты, обращённые в пепел. Цивилизации, стёртые из существования. Он показал ей масштаб разрушения, который она не могла вообразить, потому что ничего подобного никогда не касалось её мира.
Он показал ей свои войны. Не как оправдание — как объяснение. Вот чем я был. Вот с чем я сражался. Вот что сделало меня тем, кто я есть.
И он показал ей свой выбор. Снова и снова, на протяжении тысячелетий. Жертвовать частью себя ради силы, которая нужна для победы. Становиться чудовищем, чтобы сражаться с чудовищами. Терять всё, что любил — и продолжать сражаться, потому что альтернативой было уничтожение всего.
Я не стану частью, — это была его последняя мысль перед тем, как давление стало невыносимым. — Я не растворюсь. Но я могу быть союзником. Я могу защищать. Это всё, что я могу дать.
Океан замер.
Давление исчезло — так внезапно, что Иллидан пошатнулся. Голоса предков отступили, превратившись в далёкий шёпот. Образы растворились.
И в наступившей тишине он услышал ответ.
Не слова. Не образы. Что-то более тонкое — как эхо от прикосновения. Признание. Не принятие, не отвержение — что-то среднее. Как будто Эйва смотрела на него, оценивала, решала.
И решила — отложить решение.
Странный, — это было последнее, что он почувствовал от неё, прежде чем связь разорвалась. — Чужой. Но… не враг. Пока.
Он упал на колени.
Его тело сотрясала дрожь, которую он не мог контролировать. Пот заливал глаза, смешиваясь с чем-то ещё — слезами? Он плакал? Он не плакал тысячи лет.
Желудок скрутило, и его вырвало — прямо на священную землю у корней Древа Душ. Где-то на краю сознания он слышал потрясённые возгласы толпы, но не мог заставить себя обратить на них внимание.
Руки Цахик легли ему на плечи — тёплые, твёрдые, удерживающие.
— Дыши, — её голос был тихим, только для него. — Медленно. Глубоко. Ты здесь. Ты жив.
Он дышал. Медленно. Глубоко.
Постепенно мир вернулся в фокус. Поляна. Дерево. Толпа, которая смотрела на него с ужасом, непониманием, отвращением. Он поднял голову и встретил их взгляды.
— Что произошло? — голос Олоэйктина прорезал тишину. Вождь подошёл ближе, его лицо было напряжённым. — Цахик, что произошло?
Цахик выпрямилась, не убирая рук с плеч Иллидана.
— Эйва не приняла его, — сказала она медленно. — Но и не отвергла.
— Что это значит?
— Это значит, что он завис между мирами. — Её голос был странным — не испуганным, но потрясённым. — Это случается редко. Очень редко. Когда душа слишком… другая, чтобы слиться с целым, но недостаточно тёмная, чтобы быть изгнанной.
Ропот прокатился по толпе. Тсу'мо выступил вперёд, его лицо было искажено торжеством.
— Я говорил! Я говорил вам всем! Он одержим! Даже Эйва отвергает его!
— Она не отвергла, — повторила Цахик резче. — Она… ждёт. Наблюдает. Решает.
— И пока она «решает», мы должны терпеть это… это существо среди нас?
— Тсу'мо, молчи, — голос Олоэйктина был тяжёлым, как камень. — Это не твоё дело.
Но Тсу'мо не собирался молчать. Он указал на Иллидана — всё ещё стоящего на коленях, бледного, залитого собственной рвотой и слезами.
— Посмотрите на него! Это не благословение Эйвы! Это проклятие! Он принёс в наш клан что-то чужое, что-то тёмное! Я видел это в его глазах с первого
