в разгар дня царил вечный сумрак.
Цахик двигалась уверенно, не сбавляя шага, несмотря на свой возраст. Она явно знала эти места.
— Куда мы идём? — спросил Иллидан наконец.
— К месту, где ты убил палулукана.
Он замер на полушаге.
— Зачем?
— Увидишь, — повторила она, не оборачиваясь.
Они шли ещё около часа, пока лес не начал редеть и впереди не показалась знакомая поляна. Иллидан узнал её сразу — искорёженные корни, следы борьбы, всё ещё различимые на мягкой почве. Здесь он сражался с палулуканом. Здесь он его победил.
Тело хищника уже убрали — забрали шкуру, кости, всё, что можно было использовать. Но запах смерти всё ещё висел в воздухе, слабый, но различимый для его обострённых чувств.
Цахик не остановилась на поляне. Она пересекла её и углубилась в чащу на противоположной стороне, туда, где заросли становились почти непроходимыми.
— Логово, — сказала она, указывая вперёд. — Там.
Иллидан увидел его — тёмное отверстие между корнями гигантского дерева, похожее на вход в пещеру. Земля вокруг была утоптана, усеяна костями и остатками добычи. Запах здесь был сильнее — мускус, кровь, что-то кислое.
— Логово палулукана, которого я убил?
— Да. Той самой самки.
Цахик остановилась у входа в логово и посмотрела на него.
— Палулуканы — одиночные хищники. Самцы и самки сходятся только для спаривания, потом расходятся. Самка рожает детёнышей и заботится о них первые недели, пока они не окрепнут. Потом они уходят — каждый сам по себе.
— Я знаю это, из памяти Тире'тана.
— Тогда ты знаешь, что обычно детёныши палулукана рождаются сильными. Они способны охотиться на мелкую добычу уже через несколько дней после рождения. К тому моменту, когда ты убил их мать, они уже должны были уйти.
— Должны были?
Цахик не ответила. Вместо этого она указала на вход в логово.
— Загляни внутрь.
Иллидан нагнулся и заглянул в тёмное отверстие. Его глаза, привыкшие к темноте, различили внутреннее пространство — относительно небольшое логово, выстланное мхом и сухими листьями. Кости добычи валялись по углам. И в дальнем конце, свернувшись в клубок…
Он замер.
Существо было маленьким — размером с крупную кошку, не больше. Чёрная кожа, тусклая и морщинистая, без характерных биолюминесцентных узоров взрослых палулуканов. Шесть конечностей, слишком тонких, слишком слабых. Голова, непропорционально большая для тела, с закрытыми глазами — не закрытыми, понял Иллидан, присмотревшись. Недоразвитыми. Плёнка век срослась, оставляя лишь узкие щели, через которые едва пробивался свет.
Детёныш палулукана. Но не такой, каким он должен быть.
— Он родился последним, — сказала Цахик за его спиной. — И родился неправильно. Слишком слабым. Почти слепым. Его братья и сёстры ушли дней десять назад. Он остался.
— Почему мать не убила его? — спросил Иллидан. Это был логичный вопрос. В дикой природе дефектное потомство обычно уничтожалось.
— Может быть, только собиралась. Может быть, ждала, пока он умрёт сам. — Цахик пожала плечами. — Теперь это не имеет значения. Ты убил её. И теперь он медленно умирает от голода.
Иллидан выпрямился и посмотрел на шаманку.
— Зачем ты привела меня сюда?
— Как думаешь?
Он понял — конечно же, в ту же минуту как увидел это существо. Но понимание не означало принятие.
— Нет.
— Нет?
— Это ниже моего достоинства. — Слова вырвались раньше, чем он успел их обдумать. — Я — воин. Командующий. Я вёл армии в бой. Я противостоял силам, которые уничтожали миры. Я не собираюсь возиться с… — он указал на логово, — …с отбраком. С существом, которое даже природа признала недостойным жизни.
Цахик смотрела на него, и в её глазах не было ни гнева, ни осуждения. Только усталость — глубокая усталость существа, которое видело слишком много.
— Достоинство, — повторила она. — Ты говоришь о достоинстве. Ты, занявший чужое тело. Ты, укравший чужую жизнь. Ты, от которого Эйва отвернулась, не приняв в своё лоно.
Её голос не повысился ни на ноту, но каждое слово било, как удар хлыста.
— У тебя нет достоинства, дух-воин. Ты — пустое место сейчас. Дух без пристанища. Воин без войны. Убийца без цели. Всё, чем ты был в своём мире — твои армии, твоя сила, твоя слава — ничего этого здесь нет. Здесь ты — никто. Юноша с украденным лицом, которого боится и презирает его собственное племя.
Иллидан стиснул кулаки. Ярость поднималась в нём, знакомая и горячая.
— Осторожнее со словами, старуха.
— Или что? — Цахик не отступила, не дрогнула. — Ты убьёшь меня? Единственного союзника, который у тебя есть? Единственную, кто знает правду о тебе и не убежала в страхе?
Она шагнула к нему, и, несмотря на её возраст, в этом движении была сила, которую он не ожидал.
— Ты хочешь достоинства? Заслужи его. Построй его заново, с нуля, как строят хижину из веток и листьев. Начни с малого. С чего-то настолько ничтожного, что это не потребует от тебя жертвовать твоей драгоценной гордостью.
Она указала на логово.
— Начни с него. С существа, которое так же обречено, как был обречён ты в пустоте. Которое цепляется за жизнь вопреки всему, хотя мир уже списал его со счетов. Он не заслуживает смерти только потому, что родился не таким, как остальные.
Иллидан молчал. Её слова попали в цель — глубже, чем он хотел признать.
— Это не милосердие, — продолжила Цахик тише. — Не благотворительность. Это испытание. Для тебя. Ты умеешь убивать — это ты доказал. Ты умеешь выживать — это очевидно. Но умеешь ли ты отдавать? Умеешь ли ты заботиться о чём-то, кроме себя? Умеешь ли ты нести ответственность за жизнь, а не только за смерть?
Она отступила на шаг.
— Эйва наблюдает за тобой. Она не приняла тебя, но и не отвергла. Она ждёт. Хочет увидеть, кто ты на самом деле. Это… — она снова указала на логово, — …это шанс показать ей себя.
Иллидан стоял неподвижно, глядя на вход в логово. Оттуда не доносилось ни звука — детёныш был слишком слаб даже для того, чтобы скулить.
Он думал о Тире'тане. О его последней мысли. О долге, который Цахик возложила на него прошлой ночью.
Доказать, что его смерть не была напрасной.
Как выхаживание умирающего детёныша хищника докажет это? Какой в этом смысл?
Но потом он подумал о другом. О себе — не здесь, не сейчас, а о своем прошлом, больше десяти тысяч лет тому назад. О молодом ночном эльфе, который был так жаден до силы, так уверен в своей правоте, что готов был пожертвовать чем угодно ради неё. Который никогда не заботился ни о ком, кроме себя — даже когда думал,
