кругловидной физиономии, Карло Иванович принадлежал к тем милым добрякам, которые уступают место в трамвае или троллейбусе даже моложе себя. Говорил тихо, совсем мучился и смущался, когда попадал к незнакомым людям. Панически боялся химчисток, стиральных комбинатов и приглашений на именины высокопоставленным лицам.
Когда Карло Иванович сбрасывал шляпу, можно было сказать, что он лысый, а если интеллигентно — недостаточно кудрявый. Стоит только внимательно посмотреть, на голове у него действительно росли редкие, чуть вьющиеся волосики цвета хорошо выбеленного полотна. Зачесывал он его сзади вперед в виде лаврового венка, посреди которого сверкало темя, похожее на медную блюдо на барабане.
Кроме фетровой шляпы и свидетельства об окончании бухгалтерского техникума, у Бубона были еще маленькие живые глаза, черные плюшевые нарукавники, портмоне со скрепками и коричневые вельветовые брюки, которые, кажется, не сбрасывал со времен гражданской войны.
— Их никогда не надо гладить, уважаемый, — говорил он. — Приводить всяких стрелок-союзов. Для нашего труда вельветовые штаны — это униформа, если хотите, уважаемый, это бухгалтерские аксельбанты.
На одном месте "бухгалтерские аксельбанты" были так сильно отшлифованы временем и долголетней работой, что когда в ясный день Бубон плыл по коридору, то солнечные лучи переламывались на них и блестки типа "зайчиков" поочередно падали то на одну стену, то на другую.
Бубен был суеверным и, в отличие от Сидалковского, этого не скрывал: в понедельник Карл Иванович ничего не начинал, в среду не смеялся, чтобы не плакать в пятницу, не ездил в тринадцатом вагоне и не брал билеты на это число. Не летал выбритый на самолетах и не садился в свежевыстиранных подштанишках в лодку или на пароход. Дома запрещал жене подметать на ночь комнаты, доченьке — смотреть в зеркало перед сном, а сыну свистеть в туалетной. Короче говоря, Карл Иванович был настолько суеверен, что даже не мылся перед тем, как идти в баню. Он верил не только в приметы, но и во сны. К Бубону обращались, как к неопубликованному до сих пор соннику.
Когда Бубон ложился спать и сон долго не приходил к нему, он закрывал глаза и представлял себя сначала заведующим районным финансовым отделом, потом областным, а засыпал уже министром финансов. Ему снилось, что он сидит в министерском кресле, накладывает короткие, как выстрелы, резолюции — «видать», «отказать» — и ставит невероятно красивую подпись: «Карл Бубон». Лежа с блаженной, одухотворенно-счастливой улыбкой, Карло Иванович представлял себя в черном костюме, белой рубашке с золотыми запонками, к которым так подходил черный, с открытым верхом лимузин. Он подкатывался к особняку, утопающему в кустах жасмина (Карло Иванович очень любил запах жасмина), и ему, Бубону, отдавал честь молодой милиционер, стоявший у свежевыкрашенных в зеленый цвет ворот.
Навстречу Карлу Ивановичу шли модные дамы в розовых и голубых длинных платьях, время от времени их легонько поддерживая тремя пальчиками, а Карло Иванович, приветствуя их, едва касался своей фуражки-цилиндра с темно-блестящей батистовой лентой по околу. Дамы останавливались и, поворачивая головки, украшенные великолепными прически, спрашивали друг у друга: «Это кто?» — «А вы что, не знаете? Это новый министр финансов: Карл Иванович Бубон…» Дамы еще долго провожали его завистливыми взглядами — вплоть до самого особняка…
Был у Бубона двое детей и одна жена. Сына звали Демьяном, дочь — Музой, жену — Мацестой Елизаровной. Муза училась играть на виолончели со скрипкой, а Демьяна Карл Иванович готовил к великому будущему: по вечерам тот овладевал ораторским искусством и литературным языком. Бубон-старший мечтал, чтобы Демьян стал большим человеком — министром, членом правительства, а для этого (так Карло Иванович считал) надо быть незаурядным оратором. Поэтому перед сном Демьян вслух произносил речи Юлия Цезаря и Гая Валерия Катулла, утром — староримские речи Цицерона, направлявшиеся против консула Марка Антония.
— Дети, уважаемый, всегда должны быть умнее своих родителей, — говорил Карло Иванович.
На работе Бубон всем говорил официально: «уважаемый», «уважаемый». Дома употреблял другие обращения: «моя рыбонька» (это к Музе), «мое солнышко» (это Демьян), «мое сердечко» (Мацеста Елизаровна), а также мой рыбчик, мой капчик, дорогульчик, манульчик, мацюпульчик и козюльчик. Если Карл Иванович сердился, хотя такой семейной историей почти не зафиксирован, то говорил: «Ух, ты мой собачульчик!» Или: «Ты не дорогульчик, а гиппопотамчик!» Демьяна это очень обижало, и он, заливаясь слезами, в тот день не признавал ни Цицерона, ни Демосфена…
Арий Федорович перевел стрелку часов ближе к девяти и подумал: «А кто же, интересно, сегодня придет вторым после вас, почтенный Карл Иванович, и откуда появится — с левого или с правого крыла?»
Поскольку еще никто не появляется и Нещадным стоит в коридоре «Финдипоша» сам, как маяк на стыке двух фарватеров (так сказал Сидалковский) и ждет, начнем ли изображать его портрет, пока нам никто не мешает.
Арий Федорович Беспощадным всегда ходил подтянутый, как борзая. Когда он проходил по коридору, батареи парового отопления неожиданно покрывались инеем. Беспощадным никогда не смеялся, а с подчиненными разговаривал по большей части вопросительными предложениями: «А что вы можете сказать на это, дорогой товарищ?» Или: «Как вы смотрите на такую вещь, мой милый?» Чаще всего у него предложения начинались с «А» и заканчивались обращениями: «мой дорогой», «мой дорогой», «достопочтенный товарищ», «милый друг» или именем и отчеством.
Сухой, неприступный, щепетильный и натертый до блеска, как паркет немецким зеркальным лаком. Чрезмерная осторожность, чрезмерная вежливость, чрезмерная интеллигентность и чрезмерная порядочность — все это тоже Арий Федорович Нещадим.
Он был экономен и аккуратен. Когда одалживал три копейки на трамвай, не забывал при вас записывать в записную книжку и на следующий день вернуть долг. Занимался спортом: любил йогов и бежал ради жизни. Ложился в десять вечера и просыпался — без будильника — ровно в семь.
Всем своим видом напоминал портрет с холодной красотой, которыми разрисовывают окна парикмахерских и салоны фотовитрин. Ледяной взгляд неморгающих глаз, густые и лохматые брови, как у Ховрашкевича, настороженно свисали над позолоченной оправой очков. Ария Федоровича где-то в душе опасался сам Стратон Стратонович Ковбик, делавший вид, что он не боится никого. Впрочем, Беспощадным и сам боялся Ковбика. Короче говоря, они взаимно напускали друг на друга страх и взаимно боялись друг друга. Зная слабинку Стратона Стратоновича — тот любил маленькую рюмочку больше, чем свою женщину, — Арий Федорович частенько где-то доставал спирт, каждый день пытался подпоить им Стратона Стратоновича и с нетерпением ждал того дня, когда Ковбик сопьется, а Нещадым займет его место. У Нещадима была канистра спирта, но Ковбика можно было попоить только цистерной. Для этого у Нещадима не хватало
