Поэтому когда речь заходит об Америке, и русский философ в стиле Владимира Соловьева стремится познать «Американскую идею» — невозможно понять и принять «Американский символ веры» без глубокого изучения просвещенческих взглядов Джефферсона на человека, жизнь и мир, а также осмысления их места в западной интеллектуальной истории.
По мнению автора этих строк, имманентная антропология Джефферсона в традициях Просвещения, его идеалы и взгляды на жизнь, человека и мир, сформулированные в Декларации независимости и ставшие «Американским символом веры» — просто устарели и совершенно не соответствуют природе человеческого духа и мира, а также духовной, интеллектуальной, культурной и социальной жизни человека в Америке, да и не только там (под «человеком» здесь подразумевается не только американский гражданин любой расы и культуры, но и просто представитель человеческого рода со всеми его достоинствами и пороками: благородством и подлостью, жертвенностью и эгоизмом, высокими стремлениями и низкими желаниями и т. д.) Автор считает, что с помощью идей и идеалов «Американского символа веры» невозможно по-настоящему понять и объяснить не только американскую историю, но даже повседневную жизнь американца (иерархическая антропология Данте гораздо лучше объясняет ежедневные американские новости, чем просвещенческие идеи человеческого равенства, провозглашенные Джефферсоном).
Любые попытки понять историю Америки и «Американскую идею» в контексте мировой Истории и «расширения империи на Запад» [59] обречены на провал, если не признать, что главные американские идеи исторического значения имеют иное происхождение. Автор уверен, что простой научно-академический (социальный, политический, экономический, демографический и т. п.) анализ sub specie scientiatis (лат. — «с научной точки зрения») недостаточен, чтобы осмыслить место США в мировой истории. Недостаточно обратиться и к Европе «Нового времени», поскольку эти идеи имеют гораздо более древнее происхождение. Даже обращение к греко-римской цивилизации будет недостаточно, какое бы огромное влияние она ни оказала на политические основы Соединенных Штатов (например, на Конституцию, убеждения «Отцов-основателей» и самого Джефферсона). Неправильно было бы искать ответы на главные вопросы и в провозглашении так называемых «иудео-христианских» религиозных истоков американской культуры. И тут мы подходим к самому главному историческому вопросу. У историков принято считать, что история Запада (в данном случае — истока американской цивилизации) началась на древнем Среднем Востоке. В учебниках несколько страниц отводится обзору культур, социальных формаций, главных исторических фигур, суеверных верований и языческих мифов в таких регионах, как Шумер, Месопотамия, Финикия, Палестина, Египет, Малая Азия (Иония) и др. На самом же деле все это делается не только с холодной научной отстраненностью, но и с подсознательным недоверием. «Просвещенным» ученым не терпится скорее перескочить через это «наивно-суеверное» детство человечества, чтобы заняться «настоящими» источниками и героями «западной» культуры (например, ионической философией или Аристотелем). Та версия греко-римской и иудео-христианской культуры, которая сформировалась в эпоху Просвещения, составляет сегодня нашу общепринятую «историю» — наши западные «корни», как любят говорить в Америке. Подобная концепция стала совершенно неприемлемой для серьезных историков из-за ее постоянного использования полуграмотными невеждами всех мастей. Чтобы понять глубочайший смысл человеческой истории, необходимо проследить истоки явлений до самой стадии их зарождения, хотя так поступают нечасто, ведь академические [60] ученые и «интеллектуалы» во всем мире склонны рассматривать историю, мир и человека sub specie scientiatis. Истинные истоки «западной цивилизации и культуры» (а также ее свойства без всяких географических ограничений) гораздо древнее и глубже, гораздо интереснее и актуальнее, чем большинство профессоров истории изображают в своих многотомных трудах. Они предлагают довольно жалкую, отстраненную и бесстрастную картину. История человечества намного грандиознее, чем такой скептический взгляд — по крайней мере, в ней гораздо больше непостижимого.
Современная скептическая академическая наука почти не замечает и не ценит глубочайшие духовные и интеллектуальные корни американской культуры и цивилизации. Задумайтесь над словами американского гуманистического историка Пейджа Смита из его книги «Убийство духа: высшее образование в Америке»:
К началу двадцатого века американские университеты исключили из своих программ любые предметы и области исследования, не попадавшие в категорию «научных», а оставшиеся (такие, как литература и философия) должны были, по крайней мере, выглядеть наукообразно. Из научного оборота были исключены такие древние и классические гуманистические понятия, как любовь, вера, надежда, мужество, страсть, сочувствие, духовность, религиозность, верность — на самом деле все то, что может хоть как-то помочь молодым людям обрести ориентиры и жизненную философию [61].
В свое время Генри Дэвид Торо, живя на лоне природы, пытался проследить истоки человеческой духовности. Вот что он писал в своей знаменитой книге «Уолден»:
Одинокий батрак, где-нибудь на ферме на окраине Конкорда, который пережил второе рождение и религиозное озарение и считает поэтому нужным молчаливо уединиться от людей, может не поверить этому, но много тысячелетий назад Зороастр прошел тот же путь и пережил то же самое, только он, будучи мудрым, знал, что это — обще всем, и был терпим к своим ближним; говорят, что он-то и ввел обычай молиться [62] (курсив мой — С. Л.).
Тот же мотив поиска древнейших духовных и интеллектуальных истоков звучит в чрезвычайно важном и интересном письме Джона Адамса Томасу Джефферсону от 4 октября 1813 года:
…Моисей говорит: «И сотворил Бог человека по образу Своему» (Бытие 1:27). В чем же тогда различие между Моисеем и Клеанфом? Разве и тот, и другой не провозглашали веру в Высшее Существо, присутствие его свойств в человеке (образ и подобие, божественная природа разума), человеческие моральные качества и обычай молитвы? И разве не верили в то же самое халдеи, египтяне, персы, индийцы и китайцы, как и евреи с греками?
Александр Македонский сделал для евреев то же, что в свое время Наполеон для магометан в пирамиде близ Каира. Птолемей, самый блестящий полководец Александра и не менее выдающаяся личность, был так поражен увиденным в Иудее, что повелел семидесяти ученым перевести еврейское Священное Писание на греческий язык почти за 300 лет до Рождества Христова. Он рассылал своих ученых по всем странам за новыми книгами, которые собирал в Александрийской библиотеке. Попробуйте убедить меня в том, что Цезарь, Помпей, Цицерон, Сенека, Тацит, Дионисий Галикарнасский или Плутарх никогда не слышали о Септуагинте! А почему бы и Клеанфу не прочитать ее? Любопытство Помпея, пожелавшего увидеть внутреннее убранство Храма, свидетельствует о том, что римляне интересовались еврейской религией. Невозможно поверить, будто о Септуагинте не знали греки и римляне того времени, по крайней мере, великие полководцы, ораторы, историки, философы и государственные деятели, которые живо интересовались всеми мировыми новостями. С другой стороны, как мы можем знать, сколько Моисей, Самуил, Иисус Навин, Давид, Соломон, Ездра, Даниил, Иезекииль, Исаия и Иеремия знали о Вавилоне, Египте и Персии? Ответы на эти вопросы могла бы дать только уничтоженная Александрийская библиотека, и я подозреваю, что евреи, греки, римляне и христиане все вместе тайно замышляли это варварство, или потворствовали ему.
…Но на этот раз довольно моих школьных рассуждений и грубой философии, сомнительной истории и еретического богословия! [63]
В этих цитатах о «сомнительной истории» из двух очень разных американских авторов (к которым можно добавить немало других, и не только американских) зарождение западной и американской цивилизации прослеживается до самых древних истоков: Вавилона, Египта и Персии.
Среди повсеместной культурно-исторической безграмотности и уравниловки, которая во второй половине XX века (если не раньше) буквально захлестнула все американское общество [64], очень редко встретишь глубокое, честное, серьезное высокоинтеллектуальное обсуждение и понимание «Американской идеи» sub specie aeternitatis, в отличие от религиозной узко-конфессиональной, научно-специализированной или просто рациональной точки зрения. Положение «ведущих» академических ученых в Соединенных Штатах, по выражению Торо, «подобно успеху царедворца» — они часто зависят от высоких окладов и государственных субсидий, боятся потерять теплые местечки и «хлеб насущный» (включая дорогие лимузины), почти всегда (что для гуманитариев просто убийственно) раболепно преклоняются перед научным скептицизмом, секуляризмом и, как страусы, прячутся в свою узкоспециализированную область. Маловероятно, что в подобной среде могут возникнуть духовно смелые идеи и интеллектуальные прорывы. Если одинокие «Эмерсоны» и «Торо» еще сохранились где-то в Америке, и вышеупомянутые культурные бедствия еще не подорвали их влияние, это наверняка сделает духовно чахлое, обывательски безмятежное [65] академическое сообщество с помощью «авторитетных» публикаций, а также агрессивно-уравнительный «политкорректный» плюрализм. Ибо Эмерсон и Торо, как и другие великие умы — Зороастр, Ориген, Платон, Данте, Шекспир и Гете — теперь всего лишь бесполезные «мертвые белые мужчины», по крайней мере, для самых вульгарных и глупых поборников «политкорректности» в США [66]. Это напоминает автору слова Гете в разговоре с Эккерманом от 11 марта 1831 года: «…первый призрак варварства — непризнание прекрасного» [67].
