так не разговаривайте, я представитель власти.
Нефедов даже приосанился при этих словах, спину выпрямил. Мосол стоял, тупо опустив голову, а Пахом улыбался, головой кивал после каждой нефедовской реплики и постоянно сплевывал в сторону.
– Так, братва, хорош, никуда я не пойду, у меня еще чеснок вон не связан. Конь не кормлен. Хотите поговорить, вечером приходите.
Платон попытался отойти в сторону. Но тут Мухин резко схватил его за рукав.
– Стоять!
– Ты, Муха, руки-то свои убери. Думаешь, с пушкой стоишь, так казака лихого испугаешь? – Платон кивнул на маузер, который у Пахома был запросто заправлен за ремень. Мухин проследил взглядом, опустил голову и тут же получил удар в челюсть. Платон решил не церемониться и рявкнул что хватило мочи: – А ну пошли отсюда, псы поганые! Пока я вас сам не порешил! Нефеда, сука, еще раз сунешься в дом мой, плети тебе не избежать! Мать тебя не порола в детстве, так я должок ее возверну! Посмотрит тетка Соня с небес, кто у нее вырос! Пошли вон!
Пока Платон своим басом орал на этих уполномоченных, Мосол, закрывшись руками, стоял и дрожал. Думал, и ему Платон крепкого кулака отвесит. У Нефедова челюсть упала, он такого отпора не ожидал. Рванулся было и свой маузер достать, но руку его остановил Платон. Побоялся стрелять. А Платон готов, чего терять-то, он никакой власти не представляет, он сам по себе.
– Нефеда, я тебе серьезно сейчас говорю. Еще раз придешь ко мне на двор, вспомнишь всю геенну огненную, в которой предки твои сгорели. Пшел вон!
Платон пнул калитку, схватил корчившегося Мухина за ворот и вышвырнул на улицу. Мосол выскочил пулей за ним. Нефедов, видно, что испугался, попытался выпрямить спину и ровно пройти вперед, но из-за того, что постоянно оглядывался на Пантелеева, походка его получилась прыгающей и неуверенной.
День был испорчен напрочь. Платон Пантелеев на грубую щеколду запер калитку. Пошел в дом, налил стакан первача, опрокинул залпом. «Поживем еще!» Посмотрел на портрет Петьки с Василием – однажды какой-то бродячий мазила нарисовал пацанов карандашом, – где же вы, братцы мои, как одному против этой собачьей своры-то стоять?
Платон жил один уже два года. Жена, Ефросинья, отправилась «по божьим делам» два года назад. Мужик погоревал немного да и успокоился. Соседи его осуждать пытались, мол, чего это он траур не держит по усопшей благоверной, веселится и горькую пьет в кабаках с дружками. А он спокойно отвечал, что у Бога все живы, а если по каждому покойнику убиваться, то на Земле через год-другой людей вообще не останется. Написано же – «смерти нет», а если у самого Создателя нет в этом сомнений, неужто мы, не веря ему, рыдать будем?
Все складывалось наперекосяк. Зашел в дом, вышел из дома. До сарая добрел, вилы из рук выпадают. Не ожидал он, что уполномоченные за него всей сворой возьмутся. Петьку ищут, да ветер в поле им помощник. Петька давно уже за Урал ушел со своим войском. Красные, белые, кто их разукрасил-то? Был Петруха казачий сын, крестьянских кровей пацан, а стал белой кости офицер. Вот этому радовался Платон, тому, что сын чести своей не продал и в перебежчики не подался.
За старшего – Василия – сердце у него болело. Васька в гражданские подался, работал в городской конторе землемером. С отцом-то не очень знался, а с тех пор как власть переменилась, вообще как отрезанный ломоть стал. Пару раз они с Платоном схлестнулись в спорах о новом порядке, Платон плюнул да и замолчал. Ну не будешь же с родным сыном до хрипоты спорить. Что выросло, то выросло. После смерти Ефросиньи сыновья как будто враз другими стали. Повзрослели, что ли, говорить стали иначе. Теперь все по-другому. Вообще все. Платон понимал, что жизнь меняется быстро, но чтоб вот так! Зачем-то подумал, что похоже на попойку в хорошей компании. Сначала все пьют и всем хорошо, а потом – совсем незаметно – понимаешь, что перебрал. Ноги не идут, язык не поворачивается, и голова не работает. Уловить границу между тем, что было, и тем, что стало, невозможно. В хорошей компании именно так, чего скрывать? Время, норму и хмель держишь в узде только с теми, с кем не очень-то хочется забыться. Настоящим любимым людям отдаешься полностью. Так случилось у Платона и с сыновьями. Вчера еще с пацанами кур по двору гоняли – и враз повзрослели. Когда успели-то?
Теперь все было по-другому. Жена-баба отошла в лучший мир, а сыновья уехали, каждый за своим счастьем.
Весь день Платон пытался забыться обычными деревенскими заботами, но руки дрожали от злости. Хозяйство у него крепкое, слабины не давал. Чуть оторвется доска от проржавевшего гвоздя, крепил сразу. Не было у него привычки оставлять на потом даже мелкие заботы. Сам не ленился и детей так учил. Если есть возможность сделать быстро, делай, не откладывай. Потом этого «потома» может и не быть. Живем-то быстро, а уйти на тот свет с недоделанными делами на этом – большой грех, так зачем же накапливать их по мелочам. За этими мыслями вспомнил Платон о корешке своем лучшем. Вместе они на Дунае с турками по молодости воевали. Друзей у него – по пальцам пересчитать. Серега Ростовский, тот отшельником жил за рекой. Казак был стоящий. С детства они с Платоном соседских гусей гоняли. А потом добровольцами пошли сербов да болгар от проклятых османов освобождать. Проверили друг друга еще на переправе через Дунай.
То была очередная русско-турецкая эпопея. Платон задумался: это ж сколько лет назад Серега его из воды-то вытащил? Почти сорок лет прошло с тех пор, как увидел он и пропасть со светом, и всех святых помянул, и вся жизнь его тогда перед глазами пролетела, как один миг. Вот дурак-то! Это тогда казалось, что вся жизнь. А после этого вот прошло еще полжизни, и никуда она не делась. Идет потихоньку.
На войну с турками они с Серегой вместе пошли. Приехал вестовой в село, так мол и так, атаман в городе объявил мобилизацию добровольцев. Если есть лихие казаки, готовые за веру православную постоять и братьев-болгар от османского ига освободить, то милости просим к нам в войско. Серега сказал: «Поехали! Если мы к ним не пойдем, они к нам придут!» Платон согласился: а чего терять-то? Жениться не успел, богатства тем более не нажил. А с войны, глядишь, придешь с крестом, так, может, власти и подсобят хозяйство наладить. Говорят, хорошие деньги за геройство полагаются, а уж Платону геройства было не занимать. Все мужики знали, что ничего
