Эвтанолог опустился на стул, достал из ящика стола бумагу с бланком, попросил Яра назвать себя и имя матери, записал данные в бланк и журнал.
– Ты мужественный и хладнокровный. Достойный сын Спарты. Я восхищен, потому напишу заявку, чтоб тебя премировали.
Ребенок на столе все скрипел и скрипел. Яр смотрел на него и думал, что еще не поздно проломить голову эвтанологу и сбежать с младенцем на поверхность или где-то спрятать его.
Копию бланка эвтанолог выдал Яру, небрежно поднял ребенка – голова его болталась, свешивалась с руки.
– Предъявишь сам знаешь кому. Спасибо за содействие. – Эвтанолог похлопал Яра по спине, и он пошел к выходу, будто получив ускорение.
Яр понимал, что должен гордиться собой: не каждый спартанец способен на такой поступок, но почему-то чувствовал себя грязным и ничтожным. Сплюнув под ноги, он побежал к Юле, надо ведь развязать ее, но прежде – объяснить, почему он так поступил и что это для ее же блага. Но стоило ему закрыть глаза, как по ту сторону сомкнутых век возникало красное сморщенное лицо младенца.
Всеми силами Яр запрещал себе думать о смерти ребенка, но мысли все лезли и лезли. Наверное, эвтанолог просто придушит его подушкой, упакует тело, чтобы потом выбросить его на поверхность. Не станет же он сворачивать тонкую шею…
Задумавшись, Яр едва не миновал свою комнату. Юля была на месте – куда ж ей деваться-то? Сидела на кровати, свесив голову на грудь. Она освободилась, но убегать не спешила, и это радовало. Когда дверь открылась, она выпрямилась и посмотрела в упор. Яр ожидал увидеть такой взгляд у эвтанолога, но не у своей супруги. Сама смерть смотрела из ее глаз. Не ненависть, нет – черное льдистое ничто.
Яр взмахнул бланком:
– Эвтанолог нашел еще пороки, несовместимые с жизнью, и дал заключение. Сейчас ты злишься, но уже завтра поймешь, что я избавил тебя от мучений и позора.
Юля молчала, чуть кривился уголок ее рта. Если бы взгляды убивали, то Яра бы уже рассеяло на атомы, но он тешил себя мыслью, что женщины, несмотря на эмоциональность, тоже способны мыслить здраво.
– И ты вот так же спокойно отдал нашу дочь эвтанологу? – Когда она говорила, уголок рта опускался все ниже и ниже, словно Юля собиралась расплакаться, но слез в ее глазах не было, они горели лихорадочным блеском.
– А что нам было делать? – Яр развел руками, и в этот момент Юля бросилась на него. Сверкнуло лезвие ножа, Яр успел ударить ее по руке, защититься предплечьем.
Перехватил руку Юли, сжал запястье – нож выпал, закапала кровь из рассеченного предплечья, но не это волновало Яра, а искаженное ненавистью лицо жены. Она не раскаивалась, что ранила его – жалела, что не убила. Зрачки сузились в две точки, полумесяц рта дрожал. Яр швырнул ее на кровать, где она и осталась лежать.
По справедливости ему следовало выгнать ее из своего кубрика – пусть идет к солдатам или ничего не значащим инженерам на третий ярус, но почему-то Яр испытывал перед ней вину. Замотав раненую руку наволочкой, он забрал костюм для сна и выбежал в коридор.
Юля не успокоится, а если и успокоится, то не простит. С ней опасно спать рядом. Но почему? Что он сделал не так? Он живет по Уставу, помня, что усердие всех – благополучие каждого. Если бы не Устав, они давно вымерли бы. Спарта – пограничный бункер, который изначально был недоукомплектован, и его обитатели изначально вынуждены чем-то жертвовать, чтобы выжить. Теперь Спарта процветает, ее дети трудятся для общего блага и получают достойную награду. Почему? За что?
И откуда это гадкое чувство в груди, словно он потерял и продолжает терять? Или все-таки Устав недостаточно совершенен? Хотелось с кем-то поговорить об этом, но тех, кто подвергал Устав критике или сомнению, ждала смерть как изменников.
Когда он уже добрался до лестницы, сбитый с толку и злой, затрещали коммуникаторы, и искаженный помехами голос проговорил:
– Внимание! Все участники операции «Призрак»! Повторяю, всем участникам операции «Призрак» в срочном порядке явиться в кабинет Верховного Судьи.
Вот и все, подумал Яр и начал спускаться без страха и сомнения. Ему казалось, хуже не будет, что бы ни случилось.
Глава 4
Начало больших перемен
Весь вчерашний вечер братья посвятили сборам: набивали рюкзаки предметами первой необходимости, рассортировывали боеприпас по коробкам, затем – еду. Снегу досталась самая трудная и ответственная работа: под присмотром раненого и успешно прооперированного Беркута он демонтировал лабораторию. Поздно ночью, когда все братья уснули, он продолжал трудиться, пока не стало двоиться в глазах. Каждый прибор следовало обмотать тряпьем, особо ценные – пупырчатым целлофаном, разложить по фанерным коробкам, подписать каждую.
В итоге Снег вымотался так, что упал, не долетая до кровати, и с трудом проснулся по гудку. Если бы не Радим, флегматично толкающий его в бок, Снег так и продолжил бы валяться. Когда он наконец продрал глаза, брат сказал:
– Идем в столовую, перекусим и снова за работу.
Снег представил, что еще половина лаборатории не демонтирована, строительный инструмент не сложен, и чуть не взвыл. Лучше бы его пустили в библиотеку, книги он любил. Кое-как одевшись и умывшись, он направился в столовую, где братья звенели ложками.
Снег плюхнулся на свое место с видом на окно в лето, немного просидел, глядя в тарелку с остывающей кашей, обвел взглядом собравшихся, отметив, что сразу не заметил явившегося Демона. Грязный, всклокоченный, он спешно поедал свою порцию, при этом умудряясь сохранять некое изящество, видимо, он от природы такой утонченный.
Леший, уже уничтоживший завтрак, ерзал на стуле и требовательно поглядывал на Демона.
Пару недель назад Демон не удержался, рассказал, что у него есть девушка и он уже познал ее. История выглядела заманчиво: красавица спасалась от мутанта и не успевала убежать. Демон не мог смотреть, как гибнет человек, и спас ее. С тех пор девушка, ее зовут Карина, безумно в него влюблена, и вместо того чтобы патрулировать территорию, Демон с ней кувыркается.
Естественно, ни Беркут, ни Учитель об этом не знали, и общая тайна сплачивала названных братьев. Хоть они и завидовали Демону, но старшим на него не доносили, хотя понимали, что влетит всем. Каждому хотелось оказаться на его месте и вкусить сладкий запретный плод. Тем более Демон так живописал свои плотские утехи, что Леший уходил уединяться в уборную. Снег видел девушек только издали, мечтал о них, конечно, но подходить не решался. Не потому, что боялся вшей и тифа, которыми пугал Учитель. Ему не хотелось нарушать хрупкое равновесие, ведь если переступит запрет, мир никогда не станет прежним.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
