Иисус воскрес!
Приехал перед Пасхой, где-то за неделю. Встречает новость — у Червонца и Березы 1 марта родился мальчик. Назвали Стасом, по документам — Станислав Червонцевич. Фамилия мальчику досталась от мамы, потому что Береза с Червонцем не расписаны.
Пико и Тимка носятся с братиком, словно с игрушкой. Но вот он заснул — лежит на диване, а музыка шпарит на полную громкость! У нас все на цыпочках будут ходить вокруг малыша, а у котляров не так.
— Может, потише? Стасу не мешает? — спрашиваю я. Ведь ему, наверно, не очень нравится Горан Брегович. Я, например, если сам хочу спать, очень не люблю Горана Бреговича!
— Пусть привыкает! Пусть слова учит! — смеется Лиза. — Его Бог спас. У него воспаление легких было.
Вся семья боялась за маленького Стаса. Береза тогда дала обещанье: если сын поправится, «держать пятницу». Цыганки прибегают к этому средству в крайних случаях. И Стас поправился! Теперь Березе нельзя по пятницам курить, есть мясо, сладкое, фрукты; нельзя выпивать.
Пилорама закрылась. На улице лежат занесенные снегом задвижки для котельных — никто не покупает. Слово «кризис» выучили в каждой семье. Типичный диалог:
— А как с работой?
— Слабовато. Кризис. Металл подешевел — никому не нужен, заказов нет.
— Приезжай на Пасху! — приглашает Червонец. — Наши тебя знают!
— Ты мне все равно как сын! — говорит Лиза. Через две минуты она же спрашивает:
— Зонтик ненужный есть у тебя? Старенький? Лишний? А то мне надо — в магазин ездить.
У кого же ей просить как не у «сына»?
Вообще цыгане либо сильно хвалят да крепко любят, либо так же ругают и проклинают. Все у них стихийно, под настроение и немного через край. Так любят яркость, как будто яркость — главная ценность, а что за ней стоит — дело десятое. Лишь бы все знали да ахали на них!
Утром на Пасху котляры традиционно поминают умерших. На кладбище не ездят, но 50 грамм пропустят. А Женико, похоже, пропустил все двести:
— Ты не думай, что я бич! Я с сопляками не пью! Я пью с людьми, которые играют РОЛЬ, — барон, замбарона!
Он снимает со стенки большой лист ватмана, на котором приклеены старые фото, где он молодой, где жена молодая, где дети, невестки, братья и сестры. Такие ватманы висят во многих котлярских домах; фотоальбомов цыгане не держат.
— Это в Ленинграде, — поясняет Женико. — Это в Николаеве. Я там был пятнадцать лет. Сидел в тюрьме! За то, что изнасиловал… (пауза) ее! — кивает на жену. Жена его, Бабуся, слаба на ухо, а если не хочет чего-то слышать, то совсем глухая.
Я иду к барону. Там всей семьей накрывают на стол. Даже барон носит тарелки, хотя ему по статусу как будто не пристало. В гости то и дело заходят дети. Они поздравляют хозяев с праздником, а хозяева дарят им пасхальные яички. У детей с собой ведерки — обойдут весь табор, вот и ведерко! Детям не жалеют — Лиза отдала уже пару десятков.
Но вот что-то стало Греко поперек, он шумит недовольный, а Лиза и Червонец шумят в ответ! Стасик в колыбельке тихо почивает.
— Самый спокойный человек в вашем доме, — говорю про него.
— Потому что спит, — замечает Береза со знанием дела.
Зашел и Кореец — подарил бабушке немножко денег. Он заботливый и умный, ему и в делах сопутствует удача. Лиза им довольна: «Он меня никогда не забывает — говорит: на, купи себе, Лиза, что тебе надо». А что ей надо? «Цыгарки» да колбаску!
Потом обход — все по традиции, дарят друг другу крашеные яйца..
— Христос воскрес!
— Бахтале-зурале!
Праздник крепчает. Вот уже Пико, который Миша, пошел плясать — даже кусок мяса прожевать не успел, как будто музыка вдруг налетела на него вихрем, сорвала с места и вынесла в центр просторной залы, так что всем вокруг пришлось посторониться, а то зашибет!
— Хэй! Хэй! — кричат цыгане, ударяя в ладоши. — Барэс! Дьжя! Май! Барэс![44]
Этот порыв поддержал Чобано, присоединились молодые хозяйки, Женико, Амбрэл, Гурав, Чебуреко… Про детей не говорю.
Ай-нанэ-нанэ!
Гутуйо «готов». «Когда он пьяный — беги от него на другой конец табора!» — говорят про Гутуйо. Любого достанет. И прицепится к любому. Но он не злой. Просто у него внутри что-то сломалось, и он в голове имеет то, что цыгане в принципе не думают иметь, — сторонние мысли: о Боге, о грехе, о падшем мире.
У Гутуйо второе имя — Николай. «Знаешь, есть такой Николай Угодник? Он святой! Я ношу его имя!» — говорит Гутуйо. Он седой и гневный, как библейский пророк. Если он выпил и шлея под хвост, ему все не нравится. Гутуйо готов обличать любого! Брови сходятся ножами, и он возвещает с самым грозным видом:
— Раньше все хорошо было, потому что был Господь!
Куда тот подевался, Гутуйо не уточняет — в отличие от Ницше. Другие цыгане его не слушают — по их мнению, с Богом все обстоит нормально, он живет неплохо, и они неплохо, хотя тонна железа в приемных пунктах с семи тысяч рублей скатилась до трех, скатилась до двух! …Главный источник дохода перекрыт. Но это, конечно, не повод к унынию! Цыганский оптимизм и цыганская радость достойны восхищения. Котляры как кошки — всегда упадут на четыре лапы.
А Гутуйо в ударе! Он видит насквозь. Он отводит меня и опять обличает:
— Я знаю, зачем ты к нам ездишь! Ты тут снимаешь, а потом продаешь — за границу, в Лондон! Ты миллионер! А мне пиво не на что купить!
— Ничего я не продаю. Ты зря наговариваешь! Разве я плохое вам что-нибудь сделал? Разве обманул?
— Нет! Но ты ждешь! А потом нас подставишь! — Гутуйо вскочил с кресла. — Я тебе не верю. Я проник в твою душу! Ты миллионер! Угости меня пивом!
Гутуйо слетает с катушек регулярно — к этому привыкли так же, как к тому, что после дождя на улице сыро.
На следующий день табор едет в церковь. На цыганские крестины! Такой у них обычай: в первый понедельник после Пасхи котляры крестят всех новорожденных детей этого года.
Сначала было тихо, а потом в крестильной один из цыганских малышей проснулся и сказал «А-а!» Это был зачинщик. «А-а!» прозвучало как условный сигнал. Цепная реакция охватила все пространство, но папы и мамы были в полном восторге от этого шума — золотые улыбки, шутки и смех.
Русские в церкви ведут себя иначе — держат себя чинно, подосоловелые от собственной серьезности, чему-то там внимают. А чему — непонятно.
У цыган по-другому. Для них встреча с Богом — радость. В церковь они ходят с такими же чувствами, как в гости к хорошему богатому другу. Их вера — праздник. Все светятся от счастья — нарядные, решительные. Никакого раболепия. Наоборот! «Вот мы какие! Смотри, как мы веруем! Как мы тебя любим! И ты нас люби! Мы же хорошие! Бахтале-зурале!» И истово крестятся, целуют распятия, все от души! А душа у них пестрая!
Однажды мы спорили, и я в запале сказал неосторожно, что Бог иногда и злым помогает, не только хорошим.
— Не может быть! Злым он не поможет!
— А почему?
— Потому что они грешные.
Котляры — православные. Так они считают. И так говорят. Но это несерьезно. Они не сознают, что такое православие. Их привлекают золотые купола, красота и роскошь церковного убранства, горящие свечи, блеск канделябров, смуглота святых. Они тянутся к краскам, а вовсе не к смыслу — так же, как дети любят книжки за картинки, и, если художник сделал интересные детям иллюстрации, книжка состоялась, уже хорошая; неважно, что в ней написано.
Цыгане, в принципе, готовы исповедовать любую веру. Их религиозная принадлежность чаще всего продиктована тем, какой конфессии придерживается коренное население страны, где цыгане живут или проживали в недавнем прошлом. «В Югославии им приходилось особенно тонко приспосабливаться, потому что слишком много было различий между людьми. Я знал людей, которые ходили в православные церкви и при этом носили мусульманские имена и не ели свинину. Когда православные начали убивать мусульман, они просто меняли свои имена: был такой известный цыганский трубач Экрен Мамутович и вдруг стал Миланом Младленовичем. И цыганская музыка — это музыка людей, которые открыты любым влияниям»[45].
Среди цыган, проживающих в России, большинство — православные, но есть и мусульмане (крымы, мугат), гораздо реже католики, сектанты (цагане-мадьяры). Что примечательно, ни одна из конфессий не смогла избавить цыган от суеверий.
Собака воет — будет несчастье. Беременной девушке лучше не видеть другую беременную, а если увиделись — она должна поплевать через плечо, иначе ребенок родится нездоровый. В доме нельзя поминать чертей, привидений, дьявола. Куча примет. Я собрал их у котляров, но и все другие цыганские нации не свободны от этого.
Дьякон Элизбар (из русска рома) в своем интервью сообщает следующее: «Цыгане — это самые большие суеверы на планете. Они верят во все и ни во что не верят. Они очень боятся всего, чего не понимают. Они готовы соблюдать какие угодно обряды, но не ради любви, а из чувства страха. Любая религия для них сразу же становится язычеством. Они не понимают, что такое молиться. Молитва для них то же самое, что колдовство».
