Приглашение было прекрасно оформлено, в нём также указывалось, что статскому советнику надлежит явиться на бал, если он, конечно, того пожелает, со своими очаровательными дочерьми: Елизаветой Николаевной и Софьей Николаевной.
Это приглашение заинтриговало Бироева: он лично не знался с графиней Преображенской, но слышал о её январских балах вот уже несколько лет. И вот он отправился по своим московским знакомым, прихватив, разумеется, с собой приглашение графини.
Результаты его поездок превзошли все мыслимые и немыслимые ожидания: он услышал о балах Преображенской только хорошие отзывы, причём, как выяснилось, многие из его знакомых нашли там выгодные партии для своих дочерей и сыновей. Единственное, что смущало Николая Дмитриевича: какая выгода от этих балов самой Преображенской? Увы, но на его вопрос никто из знакомых не дал чёткого ответа.
Одни предполагали, что Преображенская не знает, куда потратить своё огромное состояние, другие – что она слишком любит увеселения, а возможно, это способ борьбы с наступающей старостью… Словом, версий было высказано много, но, что из них соответствовало истине, Бироев так и не понял. Но полученной информации было вполне достаточно, дабы заказать дочерям новомодные бальные платья, ибо Соня впервые выходила в свет, и статский советник не сомневался, что она непременно будет иметь успех. Но с Елизаветой всё обстояло гораздо сложнее: умная от природы, необыкновенно статная и красивая, старшая дочь унаследовала от прабабки прескверный характер – и вот результат, ей минул девятнадцатый год, но, увы, соискатели на её руку, постепенно один за другим исчезали, переставая посещать дом Бироевых.
* * *
Наконец настал долгожданный момент: из магазина господина де Бризе прислали с модисткой два дивных бальных платья, которые та была обязана примерить на барышень Бироевых и, если понадобиться подогнать по фигуре.
Соня, как барышня благовоспитанная предоставила модистке заняться Елизаветой по праву старшинства, сама же пребывала в томительном ожидании, как обычно, поверяя свои сокровенные тайны Марфуше, порой даже не вспоминая, что её горничная – прежде всего, крепостная девка. Для неё же Марфуша была на протяжении вот уже шести лет верной подругой и наперсницей.
– Ох, скорей бы уже мадемуазель Лили закончила примерку у Лизы. Мне так не терпится облачиться в бальное платье, – мечтала Соня.
– Успеете, барышня. До бала Преображенской ещё три дня. Почитай и туфельки подберёте, и сумочку, и украшения, – вторила горничная.
– Да, и украшения… Ах, Марфуша, там будет столько молодых кавалеров. И все они из знатных московских семейств.
– Конечно, барышня, – машинально отвечала Марфуша для поддержания разговора, продолжая причёсывать Соню.
– Аккуратнее, мне больно! – возмутилась юная барышня.
– Простите, Софья Николаевна.
В коридоре послышались шаги, дверь в спальню отворилась: вошла мадемуазель Лили из модного дома де Бризе, на её руках покоилось роскошное новомодное платье нежного персикового цвета. Матушка же, Агриппина Леонидовна, несла коробку с атласными бальными туфельками и вторую, поменьше, – с перчатками.
– Соня, долго спишь, – пожурила маменька. – Пора заняться подгонкой платья. Мадемуазель Лили, прошу вас!
Модистка защебетала:
– Ах, мадемуазель Софи! Это платье выписано из самого Парижа. Ткань – чистый лионский шёлк, кружева фламандские… Прошу вас, снимайте пеньюар…
Соня скинула пеньюар, оставшись в одной тоненькой рубашке.
– Мадемуазель, и её придётся снять. У платья декольте, так что плечи будут обнажены.
Соня растерялась: не пристало ей раздеваться перед какой-то модисткой. Но Агриппина Леонидовна утвердительно кивнула дочери:
– Делай, как она велит. До бала всего три дня осталось – мало ли что с платьем.
Марфуша помогла барышне снять сорочку, та осталась лишь в одних панталонах.
– Шарман, мадемуазель Софи! – снова затрещала модистка. – У вас дивная фигура. Держу пари, вы будите иметь огромный успех на балу графини Преображенской.
Соня вздохнула: ей самой этого очень хотелось.
Наконец её утянули в корсет, надели пышную юбку, затем – лиф. Модистка сосредоточено застёгивала многочисленные крючки. И когда, сия кропотливая работа была завершена, Агриппина Леонидовна воскликнула:
– Прекрасно, душа моя! Платье сидит отменно, словно шито прямо по тебе.
Соня подошла к зеркалу: на её смотрела молодая очаровательная барышня, облачённая в бальное платье нежнейшего персикового цвета, отделанное по линии декольте кружевами. Рукава же платья были столь коротки, что прелестные руки девушки были обнажены, впрочем, как и грудь – французское декольте подчёркивало обольстительные выпуклости.
– Да… – произнесла задумчиво Агриппина Леонидовна. – Декольте, конечно, немного смелое…
– Ах, мадам, – защебетала модистка, – платье сшито по последней парижской моде.
Барыня задумалась.
– Впрочем, ладно… Раз – по парижской… Но всё же – смело.
Соня же была очень довольна своим внешним видом.
– Маменька, как вы думаете: какую причёску мне сделать?
– Надо посоветоваться с моим парикмахером, – сдержанно ответила Агриппина Леонидовна и достала из коробки атласные бальные туфельки.
– Вот душа моя, примерь.
Соня надела туфельки, они пришлись как раз в пору. Венский каблук был не высок, но в тоже время туфелька выгодно подчёркивала красивый подъём стопы и стройные лодыжки.
Маменька одобрительно кивнула и протянула дочери длинные, почти достигающие локтей, перчатки.
– А что ты на это скажешь? – улыбнулась она.
Соня, не скрывая восторга, схватила одну перчатку и пыталась её надеть. Модистка поспешила на помощь.
– Ах, мадемуазель Софи, – продолжала она называть юную барышню на французский манер, – справиться с этим туалетом не легко.
Наконец туалет Сони был закончен.
Мадемуазель Лили не преминула высказаться:
– На шею хорошо бы надеть нитку жемчуга.
Сонечке понравилась эта идея:
– Да, маменька, непременно!
Агриппина Леонидовна замялась:
– Душа моя, весь жемчуг я отдала Лизе.
– Как? Почему? А я? – возмутилась юная прелестница.
– И тебе что-нибудь подберём. Скажем, у меня есть прекрасное золотое колье с кораллами, серьги и браслет. Под нежный цвет персика – просто чудесно!
Мадемуазель Лили, осознав свою оплошность, тот час затараторила:
– О, кораллы! Это дивно! Шарман!!!
* * *
Вечером того же дня, когда предбальная суета улеглась, Соня уединилась в своей комнате. Она достала из потайного ящичка заветную шкатулку, открыла её – прямо поверх её скромных девичьих украшений лежал гранатовый перстень. Почти три года она не прикасалась к своей драгоценности, опасаясь, что вредоносная сестрица непременно подглядит и раскроет секрет.
