2
Пушкин поселился в Одессе в известнейшем отеле Рено (угол Ришельевской и Дерибасовской улиц); который располагался рядом с итальянским театром. Говорили, что Рено (Rainaud) в прошлом был парикмахер, но сам он называл себя бароном. Обедал Пушкин, как правило, в ресторане Оттона (Autonne), грузного, представительного, предупредительно-любезного француза. Вечера же проводил по-разному, но очень любил бывать на ужинах у графа Ланжерона. Да, приходилось терпеть – в борьбе со сном – слушание его скучнейших трагедий, но зато потом можно было рассчитывать на награду, на рассказ графа о пикантных подробностях из жизни разных исторических лиц. Но особенно любил Пушкин расспрашивать о временах императора Павла. Если в какой-то из вечеров Ланжерон касался историй, касающихся двора Екатерины II, то потом Пушкин всё равно наводил его на разговор о несчастном русском императоре, удушенном с согласия своего сына.
Однажды Ланжерон, когда все гости разошлись, поманил Пушкина за собой в кабинет, запер изнутри дверь, подмигнул таинственно, одновременно лукаво, и, сделав паузу, сказал:
– Мой любезный друг, сегодня вы будете мною довольны. Я вам кое-что сейчас покажу, нечто весьма любопытное.
Взгляд Пушкина, обычно диковато-блуждающий, стал резко осмысленным. Граф подошёл к стоящему у окна металлическому шкафу выкрашенному тёмно-вишнёвой краской – под цвет вишнёвых бархатных штор. Достал из кармана ключ, отпер шкафвернулся к Пушкину, торжественно неся изящный сафьяновый портфельчик. Пушкин нервно дёрнулся: он сгорал от нетерпения. Но Ланжерон, кажется, никуда не спешил. Он достал из кармана другой ключик (совсем крошечный), отпер им портфельчик и аккуратно вынул из него пухлую пачку листков, перевязанных белым шёлковым шнурком. Наконец, пачка освобождена от шнурка. Ланжерон начинает внимательно перебирать листки, одновременно вполголоса разговаривая с Пушкиным:
– Мой молодой друг, как вы думаете, чьи это письма? Это письма ко мне Александра Павловича, когда он был ещё великим князем. Он бы теперь дорого дал, чтобы этих писем не существовало на свете. А, вот это место. Слушайте: «не император, не благодетель своего отечества, а сущий злодей на троне». Это он об отце. Каков сыночек. А вот ещё, и опять же обращено ко мне, датировано январём 1801 года «Я вам пишу мало и редко, потому что я под топором». Это Александр Павлович опять же имел в виду своего отца. Занесённый топор – это император Павел собственной персоной. Меня тогда, признаюсь вам абсолютно честно, слова эти поразили, и смыслом своим и степенью доверия мне великого князя. Всё изменилось, милый мой Пушкин. Я не верю государю. Ни на гран не верю. Но тогда всё было иначе…
Пушкин был предельно возбуждён, но взгляд его был ясный и чистый. Неизвестные исторические факты его всегда возбуждали, заставляя мозг работать с особой интенсивностью (у него вообще был особый вкус к истории). Ланжерон, довольный произведённым впечатлением, продолжал. Говорил он доверительно и крайне просто, совершенно без всякой патетики:
– Вот как он мне писал. Он обращался со мною, как со своим другом, всё мне поверял, – за то я был ему предан. Но теперь, право, я готов развязать мой собственный шарф.
Пушкин с полным пониманием улыбнулся. Он слегка дрожал. Глаза его лихорадочно блестели. По свидетельству очевидцев, заговорщик Фёдор Скарятин задушил императора Павла собственным шарфом. И теперь губернатор, который вот-вот должен был уйти в отставку, открыто уподоблял себя цареубийце. Пушкин был потрясён и одновременно восхищён. Теперь он готов был выслушать разом хоть все трагедии графа Ланжерона.
Ланжерон учредил первое в Одессе высшее учебное заведение – Ришельевский лицей (1817 год), народное училище для девочек (1817), греческое коммерческое училище (1819). Он основал первую в Одессе газету («Messager de la Russie mèridionale»): это были малого формата листки, наполненные, в основном, коммерческой информацией; впрочем, был там и отдел политической хроники.
Именно при Ланжероне в Одессе было разбит ботанический сад, началось строительство Приморского бульвара и было введено порто-франко, то есть город стал зоной. беспошлинной торговли(1817). Вольный порт выработал свои формы общественного быта. Таможенная черта порто-франко отделяла Одессу от всей остальной империи и освобождала её от характерных признаков деспотии.
Ланжерон был гроссмейстером одесской масонской ложи «Понт Еквсинский», куда он привлёк множество чиновников из своей администрации.
КАРТИНКА
ТАЙНЫ ВИШНЁВОГО ШКАФА
На улице адмирала де Рибаса (всем известная Дерибасовская) располагался знаменитый Ришельевский лицей – интеллектуальная сокровищница Одессы. Прямиком же напротив лицея находилась ресторация Оттона, самая фешенебельная и дорогая в Одессе (на ней громадными золотыми буквами было выведено: CésarAutomnerestaurateur).
По своему совершенно особому значению для города, эти заведения во многом были равны друг другу. Кроме того, Ришельевский лицей и ресторацию Оттона объединяло ещё и то, что профессора лицея ежедневно обедали у Оттона.
Цезарь Людвигович, как его называли в Одессе, увидев в окно, что из ворот лицеявыходит очередной профессор и направляется к нему, начинал ужасно волноваться, бешено суетиться (он даже подпрыгивал от возбуждения). Его маленькая шарообразная фигурка неслась к дверям на какой-то совершенно немыслимой скорости. «Вот оно, преклонение перед наукой», – с улыбкой, обнажавшей гряду белейших зубов, любил говаривать в таких случаях Пушкин. Он вообще обожал наблюдать, как Оттон встречает профессоров, и любил поболтать с Оттоном о науках, открыто при этом заливаясь смехом.
У Оттона Пушкин перезнакомился со всеми профессорами лицея. Особенно он любил поболтать с Жаном Лораном. Сей уроженец Лозанны жил в Одессе ещё с 1805 года. Поначалу он преподавал в одесской гимназии, но с открытием лицея перешёл туда. Ко времени появления в Одессе Пушкина, Лоран уже был профессором французской истории и литературы.
Был он маленький (совсем маленький, ещё ниже Пушкина). Его крошечная головка была обсыпана мелкими чёрными кудряшками. При всей своей малорослости, Лоран двигался всегда исключительно сановито, важно, неторопливо. Но Пушкин, называвший, кстати, Лорана «мраморной мухой», умел доводить его до бешенства своими оценками личностей и книг, и делал это с величайшим наслаждением.
Стоило, например, Пушкину сказать «Робеспьер – это революция, революция – это свобода», как Лоран тут же начинал дико размахивать руками, непомерно большие уши его вмиг становились багрово-чёрными, и он даже начинал заикаться, и сильно заикаться. А сколько словесных баталий было у них по поводу Вольтера, которого Лоран на дух не переносил. От славословий Пушкина по адресу Вольтера, Лоран готов буквально лезть на стенку. Когда он, доведённый Пушкиным до исступления, начинал кричать, жизнь в ресторации Оттона совершенно замирала. Публика вскакивала, покидала свои столики и окружала плотным кольцом Пушкина и Лорана. Самого Пушкина беседы с профессором Лораном доводили до состояния полнейшего ликования, которое он и не собирался скрывать.
Частенько захаживал к Оттону Антон Пиллер. Он с первых же дней основания лицея ввёл там занятия по итальянской словесности. Это был голубоглазый розовощёкий крепыш, немного меланхоличный, весь какой-то замедленный и невыразимо стеснительный. Пушкин его называл «болонский девственник» (Пиллер был родом из Болоньи), но публично он Пиллера обижал, в общем-то, не так уж часто.
Они не раз мирно и даже задушевно беседовали о Данте Алигьери. Пиллер знал наизусть множество терцин из «Божественной комедии» (особенно из последней, «райской» её части). И своды ресторации Оттона не раз оглашались звучанием музыки дантовского слова – к ужасу обедающих и страстному ликованию Пушкина. Иногда ещё поэт смущал профессора итальянской словесности пересказом скабрёзных новеллок Боккаччо. При этом он настолько живописно расписывал детали, что в ресторации прерывался обед – все сбегались послушать. Однако Антон Пиллер не помнил зла: он снабдил Пушкина старинным итальянским изданием «Божественной комедии». И поэт начал знакомиться с Данте в оригинале, пока однажды не оставил профессорский раритет на одесском пляже.
Бывал у Оттона и Яков Десмет – директор Ботанического сада, открытого Ланжероном. Задумав устройство сада, губернатор вызвал его из Франции. Этот весёлый лукавый старичок, большой поклонник вафельного пирога со сливками, апельсинового ликёра «Гран Марнье» и весьма фривольных шуток, заходя к Оттону, всегда искал глазами Пушкина, и если тот был свободен, присаживался за его столик. Десмет называл его «мой шалун», любил слушать его каламбуры и обожал наблюдать, как Пушкин «заводит» Жана Лорана.
