со смертельным исходом. С десяти до четырех часов проходила тренировка. После четырех Авус был снова открыт для нормального движения. Несмотря на это, на трассе оставались гоночные автомобили, так как несчастье случилось около половины пятого. Какое легкомыслие! Если бы руководство категорически настояло на том, чтобы все гоночные автомобили покинули трассу, как только ее снова открыли для движения, несчастья не случилось бы. А могло бы быть еще хуже. Гоночным автомобилям со скоростью сто шестьдесят километров в час нечего делать на дороге, открытой для сквозного проезда.
Были еще и чудовищно кощунственные вещи. Через некоторое время после того, как был унесен труп, сообщили:
– Гонщик Розенбергер легко ранен, он уже закурил сигарету…
Крик из публики:
– Это чудесно!.. А что мертвый? Может, он тоже курит сигарету?
Затем мы узнали, что умер еще один участник. Он был безработным. Из-за нескольких пфеннигов его обрекли на смерть. Была ли у него семья? Плачут ли о нем его близкие и грозят ли кулаками тем, кто должен нести ответственность?
Хватит о страшном! Хотел быть гуманным и потому оказался обвинителем. Не отчет о гонках, а суд над гонками!
1926
Quasi una fantasia[43]
За ними помпейским красным тепло светятся стены. С потолка на них стекают потоки света – разбиваясь в глянце капотов на сверкающие каскады и пенясь, они заливают сверкающими клубами широкие витрины торговых залов и вечную суету большого города.
Только стекла отделяют их от живых, мчащихся, жужжащих собратьев, летящих по асфальту, – и это уже делает их другими, странно далекими и желанными. Их окружает волшебство нетронутости – волшебство дремоты, предвкушения, еще не ставшего действительностью. Эти моторы еще никогда не пели своей шумной песни на шоссе, эти фары еще никогда не вырывали путь из теней ночи, из-под этих колес еще никогда не выскакивали облачка из воздуха несущегося им навстречу мира, превращающиеся в мерцающие пылевые знамена.
Эти новые автомобили – само прохладное, волнующее совершенство, еще не включенное в ритм времени, спящее, ожидающее, манящее; покорные соблазнители в одурманивающем триединстве никеля, стали и сияющей краски, окруженные желаниями, тоской и мечтами…
Стекло витрины медленно ползет вверх. Стартер гудит, как потревоженная пчела. Автомобиль мягко выезжает в декабрьский вечер, скользит сквозь рождественскую суету по улицам и площадям. Потом мотор замолкает, хлопает дверца, и поспешные шаги теряются в темноте.
Но уже через несколько минут кто-то спускается вниз по лестнице, с торопливыми вскриками едва подавляемого восторга выскакивает из двери и стоит, обомлев, перед сверкающим рождественским чудо-сюрпризом. Тонкие руки нетерпеливо тянутся к рулю, пятьдесят стальных лошадей начинают бить копытами; руки судорожно охватывают руль, как драгоценную добычу, стройная фигура устраивается на сиденье с мягкой обивкой, и все тело, вжавшись в кресло, воспринимает тихую вибрацию мотора в момент блаженства первого выезда как самую волнующую музыку.
Автомобиль – упаковка современной дамы. Ее мальчишеской грации подходит элегантность и рафинированная практичность этого чуда техники, ставшего эстетическим наслаждением, возвращающим существованию элемент игры, расширяющим возможности этой игры, делающим ее более необузданной и создающим предпосылки для необычных идей и импровизаций.
Можно поехать за покупками… Можно поехать на чай… Можно наносить визиты… Можно забросить в автомобиль лыжи, закутаться в шерсть и кожу и поехать куда-нибудь к манящим трамплинам и спускам… Можно, как цыгане, бесцельно бродить по свету – романтика двадцатого столетия…
Колебания стрелки тахометра сокращают расстояния. Когда она, дрожа, поднимается, черты лица становятся жестче, губы сжимаются, ноздри жадно втягивают воздух, а глаза упиваются летящим навстречу миром, пока автомобиль и сидящая за рулем дама не сольются воедино и граница между человеком и машиной не исчезнет в этом звенящем урагане, бесконечном безрассудстве, безграничной гонке от горизонта к горизонту.
1925
Гвен и автомобили
Моя приятельница Гвен никогда бы не присягнула в том, что битва под Замой[44] произошла в 202 году; было бы также ошибкой начать с ней разговор о теореме Пифагора; к тому же она не всегда уверена, Шуман или Шуберт написал симфонию си минор; но если завязать ей глаза и поставить на Фридрихштрассе, то она, ни секунды не сомневаясь, скажет, какой марки каждый проезжающий мимо автомобиль, сколько в нем лошадиных сил, какой у него стартер и сколько ему лет.
Такова Гвен. Девятнадцатилетняя. Современная. Не сентиментальная. Мышление она рассматривает как неприятную инфекционную болезнь. И только один раз Гвен впала в очень глубокую задумчивость…
Это случилось недавно, когда ей рассказали, что в цивилизованном мире, включая Панков и Вильмерсдорф[45], по слухам, еще живут неандертальцы, которые не в состоянии отличить кабриолимузин от городского купе[46].
Гвен молчала три дня. Потом она решила, что надо что-то изменить, чтобы предотвратить экономическую катастрофу. Планы множились в ее головке, как грибы, и выросли до настоящих хлебных деревьев познания.
Гвен хочет изложить свои взгляды в двух больших трудах. Первая работа должна называться «Астрология автомобиля» и будет посвящена представлениям о кузове и кармическим кривым характеров. К ней будет приложено руководство, как по звездам вычислить предназначенный тебе судьбой автомобиль, а также обзорная таблица автомобилей. Кроме того, будет предпринята попытка проследить влияние солнечных пятен на форму карбюратора… Гвен не мелочится.
Вторая работа имеет название «Какой автомобиль подходит к цвету моей кожи? Какую пудру выбрать для лимузина цвета павлиньего глаза, для алого кабриолета, для лимонно-желтого купе. Фасон шляпы и форма дверцы автомобиля. Вес тела и выбор кузова».
Гвен собирается телеграфировать Дарвину, чтобы он высказал свое мнение о Генри Форде… Рихард Штраус должен попытаться из пошлого четырехтактного мотора сделать современный синкопированный. Герхарт Гауптман якобы согласился сыграть главную роль в фильме «Гёте в автомобиле».
Как я уже сказал, это – моя приятельница Гвен. Талантливая. Девятнадцатилетняя. Не ведает сомнений. Дитя успеха…
1926
Флирт с Карлом
Есть на свете мужчины с именем Карл, и от этого никуда не денешься. Очень может быть, что при крещении им дали другие имена – но есть ли что-нибудь более произвольное, чем имя? Тебе его навязывают в самом беззащитном возрасте, и всю жизнь ты носишь его словно клеймо. Ну разве можно давать существу, которому всего три или пять дней от роду, такую серьезную характеристику, как имя! Здесь непочатый край безмолвных трагедий, на которые почему-то не обратил внимания ни один поэт. Нетрудно представить, до чего человеку может испортить жизнь имя Рауль в сочетании с соответствующей обывательской фамилией. Он наверняка
