Карина хотела попробовать несколько коктейлей, а Юлий интересовался, за кого он болеет. Впрочем, можно было обойтись и без ответа, но на тот момент Николай Андреевич еще не осознавал, с кем имеет дело.
– А с Саврасовым? – Юлий изменил вектор общения, взяв вопрос словно из середины диалога.
– Расплатились. Он готов и дальше писать для нас. А ты уже сделал эскиз?
– Вполне нарисовалось. – Юлий не искал нужные слова, довольствуясь первыми попавшимися.
– А с цветовой гаммой что получилось?
– Корректно. – Юлий, кажется, процитировал эсэмэску перед отправкой. – Вот как рисовали. – Он развернул ноутбук в сторону Карины и композитора.
Кучка молодых людей в спортивном зале ползла по огромному полотну, расстеленному на полу, и копировала творение Алексея Кондратьевича.
– Быстро сделали?
– Просыхает сейчас.
– Где футбол будем смотреть?
– У меня замечательная плазма, – похвастался Николай Андреевич.
– Да у тебя скучно – давай где-нибудь в баре.
Оплеухи судьбы сыпались на Римского-Корсакова, как яблоки на Ньютона. Карина манкирует им. Не воспринимает его всерьез. Ей с ним не интересно. К тому же она совершенно не понимает его значимость в культурной жизни России. А объяснить ей не удается из-за череды враждебных обстоятельств. Но сейчас ему нужно изъявить свою современность и заманить их к себе, где он будет чувствовать себя раскрепощенно, сможет показать им как бы невзначай многочисленные дипломы, интервью в журналах и газетах, коллекцию дисков с его произведениями. Комната с архивом должна произвести на пришельца из ангельских сфер сильное впечатление. Он пообещает написать в ее честь сюиту. И тут, конечно, она восхитится им, начнет относиться к нему уважительно. А у женщин где уважение, там уже совсем близко любовь и желание завести семью. Впрочем, так далеко Николай Андреевич не хотел заглядывать – сейчас надо как-то заманить ее домой вместе с этим сверхкоммуникабельным субъектом.
– Поедем ко мне. По дороге купим пиво. Вы какое любите, разливное или в бутылках? – Композитор заискивал перед молодежью.
– Сначала попробовать, а потом понимание, какое брать, – неопределенно брякнул Юлий.
– А я в жестянках люблю. – Опять Карина вы–ступила с особым мнением.
– Десять банок – и можно смотреть, – солидаризировался Юлий.
– Вот и замечательно, – подсюсюкнул Николай Андреевич, – тогда ко мне.
– Отойти не помешает, – захлопнул ноутбук Юлий.
– И мне тоже туда. – Карина идеально понимала язык полунамеков и недосказанностей Юлия.
Николай Андреевич остался урегулировать финансовый вопрос с официантом. К счастью, у него оказалась требуемая сумма без сдачи, и он сразу устремился в тамбурчик, откуда можно было попасть и в туалет, и во множество других неизвестных мест – во всяком случае, дверей без табличек хватало. А вот людей – вообще никого. Пустота, правда, просуществовала совсем недолго.
Возникли две фигуры. В шарфиках, естественно. Но не красно-белых. Хотя красный цвет присутствовал. Едкий красный. С ним соседствовал синий. Новая гамма дала Николаю Андреевичу надежду на мирное сосуществование с юными посетителями кафе, но они незамедлительно задушили веру в лучшее.
Униженный, дисквалифицированный из оперы композитор захрипел – безжалостная рука сковала его горло, и голос безо всяких намеков на гуманизм потребовал от него сдачи друзей.
– Где парочка отморозков, с которыми ты сидел у окна?
– Не знаю.
– Врешь, старый дикобраз!
– Мы расстались здесь, и я их больше не видел.
– Сейчас ты с жизнью расстанешься, упырь млекопитающий. Разводить нас вздумал?
Тот, что угрожал, для окончательного устрашения решил улыбнуться. И не прогадал. В его пасти начисто отсутствовал один из резцов и по соседству половина переднего зуба. Странно, но прореха не произвела на смятенную душу Николая Андреевича никакого эффекта, а вот недобитость переднего зуба прямо-таки заставила трепетать коленки. И в паху тоже стало как-то неспокойно. И то, что зуб обломился (или его обломили?) по диагонали, придавало ему какую-то демоническую свирепость.
Ноздри у подростков раздувались, учуяли исходящие от композитора испарения страха. Их кулаки округлились, и Римский-Корсаков приготовился ощутить на своем лице ярость и гнев фанатской расправы. Он даже закрыл глаза, чтобы не видеть звериную сторону человеческой натуры, но тут рука одного из нападавших вполне щадяще схватила его за шиворот и направила в ближайшую дверь.
Голова без трагических последствий для себя дверь открыла. И была тьма, и тьма объяла его, и он летел неведомо куда. Вокруг – что-то твердое, но не ребристое. Не лестница. Кажется, туннель, обшитый мягким материалом. Впрочем, перемещение в пространстве получалось довольно лаконичным и не–обременительным. Он оказался на краю трубы диаметром в три, а то и четыре человеческих роста. С одной стороны мягкий доброжелательный свет, с другой… улыбчивые милиционеры аккуратно поднимали к трубе юношей в пестрых шарфиках с эмблемами любимых клубов. Болельщики почему-то были голыми. Там и сям попадались и бывшие партнеры Николая Андреевича по MAGIC. За всем происходящим с удобного пьедестала наблюдал патлатый мужчина в длиннополых одеждах.
Он стоял за мольбертом и энергично наносил мазки. Строго и с сознанием важности собственного занятия. И вдруг он разглядел на том конце трубы растопыренного Николая Андреевича. Пауза на осмысление – и рассерженный голос, усугубленный эхом, начал перепалку:
– Что вы здесь делаете? Вы мешаете мне! – Акцент выдавал в нем голландца.
– То же самое могу спросить у вас. – Общение с болельщиками научило Николая Андреевича быть нахрапистым. – Я на родной земле, а вы что делаете в России?
– Разрешите представиться. Я – Иероним Антонио Ван Акен из Хертогенбоса. Мои соотечественники с недавних пор осваивают эту ленивую страну и учат ваших нерадивых игроков таинствам футбольной науки. Хиддинк, Адвокат – и, уверен, это только начало.
– А вы-то, господин Босх, тут при чем?
– Тренеры исправляют игру, а я нравы. И то, и другое полезно для вас.
– Нравы? Ну, вы-то, насколько мне известно, милостивый государь, женились по расчету, чтобы получить доступ в высшие слои городского общества и, соответственно, хорошие заказы. А если так, то не вам читать мне мораль.
– Так вы не только в мою картину залезли, но и в мою личную жизнь. Да еще и учить меня вздумали! – обиделся голландский гений и стал своей кисточкой с белой краской тыкать в Николая Андреевича, пытаясь то ли закрасить его, то ли спихнуть.
От нескольких выпадов композитор ловко увернулся, но в конце концов Босх взял хитростью. Он якобы что-то подправил на своей картине, сделал пару мазков – Николай Андреевич расслабился, и тут Иероним застал его врасплох. Тычок кисти пришелся в грудь, но даже этот мощный удар, наверное, не свалил бы жертву фанатской войны, если бы не поток газа, который неожиданно пошел по трубе. Голова закружилась, и Николай Андреевич оступился на самом краю. Он полетел в пустоту, наполненную молочным светом. И почему-то совсем не испугался. Совсем! Это удивило. А еще больше удивила мысль, промелькнувшая следом: «Жаль, так и не узнаю, как там у „Зенита“ с „Ростовом“ сложилось». И тут возник профиль ангела. И мыслей больше не было…
Картина седьмая
Приглашение на суппорт
Мысли возникли только после звука. Коротенький такой проигрыш. Может быть, это первые звуки сюиты, посвященной Карине? И снова тишина. Проигрыш недурен. И даже без современной пошлости. Незнакомый. Правда, неживой… Электронные звуки – так что нет, не сюита. И кажется, прямо из груди. Николай Андреевич открыл глаза и увидел над собой доски. Старенькие и неокрашенные. А рядом небо. Не прикрытое грустью облаков – оптимистическое и жизнеутверждающее. Майское. Он лежал у речки под покосившимся грибком, выструганным, наверное, еще при Брежневе. Композитор приподнялся, и мобильный съехал с его груди на песок.
Кое-что начало проясняться – это звонок телефона выдернул его из состояния легкого, необременительного сна. Но на дисплее никаких следов пропущенного вызова. Поисковые усилия привели в раздел эсэмэсок, где до сего момента гостила лишь пустота – сверстники Николая Андреевича не пользовались данной услугой, потому что толком не понимали ее предназначения. А значит, Николай Андреевич ни разу не слышал треньканья дошедшей эсэмэски. Но сейчас у него в мобильном трепыхалась первая ласточка, и он, давя большими пальцами на кнопки, принялся ее извлекать. Основательно перелопатив меню аппарата, он обнаружил послание, способное изменить его судьбу. Ибо оно было от абонента с питерским кодом. Вряд ли смертные получали от ангелов что-либо более окрыляющее за всю историю их взаимоотношений.
«Жду тебя сокровище! седня на игре с Самарой мы д.б. вместе. жду в час у доски с расп. деньги на мобиле конча».
