Вот так, не теряя зря времени.
— А мы тут как раз про культуру говорили, — улыбнулся Вырвиглаз. — Культура в опасности, вы-то должны быть в курсе! Они хотят, чтобы мы писали «заяц» как «заец»…
— Илья! — Мать поглядела на Вырвиглаза выразительно.
— Всем плевать на культуру. — Вырвиглаз вывалился из кресла. — А вы сами говорили…
Мать топнула ногой.
— Завтра зайду в пять. — И Вырвиглаз скатился по лестнице.
Мать поглядела в окно, проверила, не подслушивает ли.
— Что вы там устроили? — спросила она.
— Где?
— Где… Не знаю где. В лесу. Денис не может сидеть. Что вы там с ним сделали?
— Это не мы, — спокойно ответил я. — Это баторцы. Мы тут ни при чём совсем. С чего это вдруг мы-то виноваты?
— Это ты! Это ты устроил! Ты, я знаю.
Мать пребывала не в духе, по глазам видно. Когда мать зла, глаза у неё маленькими делаются, как у японки.
— Совсем нет, не так всё было, не я. — Я зевнул. — Мы гуляли по лесу, искали можжевёловые ягоды, потом баторцы за нами погнались, и мы разделились. Это же понятно, что лучше было разделиться — так шансов меньше, что поймают… Я же не виноват, что он бегать не умеет! Они его и поймали. И посадили в муравейник. Поэтому он сидеть и не может. Баторцы — мстительные ребята.
Сам виноват.
— Сам виноват, — добавил я. — Денис сам во всём виноват…
— Чем же он виноват?
— Как это чем? Он сам… Мы пошли купаться, а навстречу баторец…
— Я тебя прошу! — занервничала мать. — Я тебя прошу этого мерзкого слова не употреблять!
— А как же тогда? Как же?.. Ну ладно, не баторец. Воспитанник санаторно-лесной школы. Мы идём, а этот… воспитанник… навстречу. А Денис что-то озверел вдруг ни с того ни с сего, как прыгнет, схватил его — и на муравейник. Ну, а потом они ему отомстили. Догнали и тоже в муравейник.
— Врёшь, — устало сказала мать. — Ты всё врёшь.
Она уселась на потолочную балку, вытерла лоб.
На платке остались синие разводы. Спешила с работы, значит.
— Почему так? — спросил она. — Он же хороший парень, а у тебя друзья… Хуже не придумаешь. Этот Илья. Как там его зовут, Вырвиглаз?
— А что?
— А ты знаешь, почему его так называют? Ты знаешь, что однажды он наловил полевых мышей, а потом выковыривал им глаза ножичком? Он же мелкий садист, неизвестно, откуда они вообще приехали.
Наговоры. Если человек не такой, как все, на него любой может наболтать. А Вырвиглазом его по другой причине назвали.
Мать меня не услышала, разумеется.
— Ты всегда находишь каких-то ненормальных друзей, — сказала она. — Ты помнишь Таратыгина?
Ещё бы. Я помнил Таратыгина. Таратыгин был моим первым другом. Мы познакомились ещё в детском саду, потом дружили до третьего класса, когда Таратыгина отправили куда-то, потому что он оказался долбанутым. Меня тогда тоже изрядно потрясли, думали, что я тоже чокнутый. Но обошлось.
Тогда вся эта история произвела на меня надлежащее впечатление, я тогда много думал, да, начнёшь с кем дружить, а окажется, что он какой-нибудь параноик и жрёт червяков…
— Таратыгин, Вырвиглаз, — мать покачала головой, — это же шоу! Компания уродов каких-то… Ты совершенно не разбираешься в людях!
— А зачем мне разбираться? За меня вы хорошо разбираетесь. Вы всё знаете, всё понимаете, мне и делать больше нечего. Теперь всё хорошо, теперь я дружу с Денисом, всё образовалось, ты можешь спать спокойно. И я могу спать спокойно.
Я демонстративно и громко и очень широко зевнул ещё раз.
— Что зеваешь? Стыдно?
Мне ничуть не было стыдно.
— Стыдно… — констатировала мать. — Он же больной, а вы над ним как?
— Все больные, — зевнул я ещё, буду зевать, зевать и зевать.
— Ты понимаешь, чем это может кончиться? — напряжённым шёпотом спросила мать. — Ты понимаешь, что наш отец сейчас в очень сложном положении?
Я прибег к приёму Вырвиглаза, резко сменил тему разговора.
— А профессор Блэксворт опять замучил выхухоль, — сказал я. — Так грустно.
— Что? — оторопела мать. — Что ты говоришь? Какой профессор?
— Это он нажаловался? — усмехнулся я. — Ну, что мы вроде как его обидели?
— Это мне Кошагина рассказала. Он был привязан к муравейнику.
— Да что ты говоришь! Прямо к муравейнику? Какой ужас!
Мать смотрела на меня поражённо. Как выхухоль на профессора Блэксворта. Когда он её замучивал.
— Баторский беспредел, — продолжал я. — Совсем озверели, туберкулёзнички, житья от них нет. Куда смотрит муниципалитет?
И в манере скучающих магазинных бабок добавил:
— Скоро всех нас тут перезаражают. Эти баторцы. Говорят, у них коровье бешенство!
— Замолчи! — рявкнула мать. — Перестань кривляться! А если его отец позвонит?!
— Куда? — назло тупо спросил я.
— К нам!
— Зачем?
— Затем… Затем, чтобы…
Мать захлебнулась.
Я пожал плечами, равнодушно промолчал.
— Завтра попросишь прощения. — Мать устало махнула рукой и отправилась вниз.
Ага. Попрошу прощения. Завтра. Два раза.
Я дождался, пока она уберётся в большой дом, и тоже спустился вниз. Достал тетрадку. Не то чтобы мне хотелось чего-то написать, нет, просто надо было тренироваться, а я давно не тренировался.
Аккуратно распрямил тетрадку на столе. Закрыл дверь, занавесил окна, приготовил самописец. Бумаги так и не купил, забыл совсем. Завтра куплю. Две пачки.
Вообще у меня по плану было описать сегодня мать, но я передумал её описывать. И решил про Таратыгина. Это вообще довольно интересная история. И странная. Я подышал на ручку, закрыл глаза, откинулся поудобнее на стуле и начал.
«Таратыгин был интересным. Шустрым таким и интересным, с ним не было скучно. С некоторыми ребятами, ну со мной например, скучно. Если пять таких, как я, соберутся вместе, они погибнут — кислород закиснет от тоски. А Таратыгин был другой. Он был как петарда. Искрил, подпрыгивал, готов был взорваться.
И всё время что-то придумывал. Он уже в садике устраивал экспедиции по поиску метеорита, мы искали его во дворе и даже яму вырыли, и одна девочка сломала в ней руку…»
Глава 11. И негра не убили, и щеночек спасся
Утро начиналось плохо.
Может, я сова и мне не следует подниматься так рано, следует отдыхать? Я отдыхаю, а утро в это самое время течёт само по себе…
Мечты.
Сегодняшнее утро началось с матери. Опять. С того же самого.
— Ты должен извиниться, — сказала она.
— Перед кем? — не понял я спросонья.
С утра вообще всё труднопонимаемо.
— Ты должен извиниться перед Денисом.
— Перед кем? — в этот раз я уже понял.
— Перед Денисом.
Я поглядел на будильник. Скоро на работу. Надо позавтракать, а тут всякой ерундой отвлекают. Упырём травят, не успел ещё глаз открыть, а он уже тут.
— Есть хочу, — сказал я. — Нас там не кормят, между прочим.
— Ты что, не слышишь?
Голос у матери стал твёрдым, предназначенным для давления. Это зря она.
— Не кормят, — повторил я.
— Извинись! — крикнула мать.
Я стал собираться.
— Ну я тебя прошу, — она перешла на просительский тон. — Ну что ты?
Что-то слишком уж резко перешла, надо было ей ещё немного поорать, тогда переход получился бы эффектнее.
— Я тебя прошу! Извинись!
Осень. Осень — это моё любимое время года. Красные ягоды, жёлтые листья. Если бы ещё в школу не ходить, всё бы вообще прекрасно было. А сейчас лето.
— Извинись!
Я не удержался и сказал:
— Пусть Сенька извинится.
— Что?
— Ничего. Мне пора на работу.
И ушёл, хотя мать что-то мне вслед ещё выговаривала. Хотела образумить.
Осень. Я шагал по улицам и думал, что хорошо бы, чтобы наступила осень вот сейчас. Пойти на реку, сесть на боны и смотреть в воду, на вялых осенних рыб. Вот чего мне хочется — чтобы везде осень.
Упырь ждал меня на обычном месте. И как ни в чём не бывало улыбался. Я вообще-то думал, что он вряд ли притащится. Но он был. И не выглядел ни больным, ни вообще… Бодро выглядел, турист-культурист настоящий. Муравьиный яд ему, видимо, только на пользу, может, здоровье даже укрепил.
— Ну что, как дела? — спросил я. — Вчера не заблудился?
— Не, — помотал он головой. — Там же рядом.
— Баторцы не догнали?
— Не. — Упырь улыбнулся. — Я быстро бегаю.
Про муравейник промолчал. Думает, как в кино дешёвом будет. Приходит хороший мальчик в класс, аборигенские негодяи его колотят, но он их перед директором школы не сдаёт. И местные негодяи начинают его жутко уважать, завязывается дружба и приязнь всякая.
А фиг тебе! Не будет так!
— А вы как добрались?
— Нормально. Вырвиглаз ключицу сломал, но она у него сразу же срослась. Вот и всё.
Упырь хихикнул.
— Это не шутка, — серьёзно сказал я. — Он сломал ключицу. Но поскольку он оборотень, она у него почти сразу срослась.
