Читаем без скачивания Туз пятой масти - Хелена Секула

Не знаю, сколько времени я так просидела, похоже, целую вечность. Потом послышался скрип замка и удаляющееся шарканье. Наконец все смолкло.

Мне стало страшно, я вдруг осознала, что сижу совсем рядышком с логовом готовых на все мерзавцев. Паника захлестнула меня, я выскочила из своего укрытия и понеслась куда глаза глядят. Лопухи хлестали по ногам, бурьян зловеще шелестел вслед. Я спотыкалась, пару раз едва не упала, но не останавливалась.

От страха я потеряла ориентацию. Бежать следовало прочь от канала, к дырявому забору, но ужас лишил меня остатков разума. Я уже совершенно не понимала, где нахожусь. Внезапно совсем рядом раздалось:

– Эй, кто там?!

Я остановилась как вкопанная, пытаясь усмирить дыхание. Послышались шаги, я пулей рванула с места и снова оказалась на берегу канала.

– Стой, не то пса спущу! – завопил тот же голос.

Смысл угрозы до меня дошел, но моих кенгуриных прыжков уже никто не мог остановить. Страх ушел в ноги. Я мчалась, не обращая внимания на кочки и ямы. В кромешной тьме рухнула в какие-то колючки и заметалась затравленным зверем – распаленное воображение рисовало, как здоровенная псина рвет меня на части. От страха я и в самом деле слегка повредилась рассудком. Мне и в голову не пришло, что, будь у кричавшего собака, она бы давным-давно была уже тут. Даже такса и то догнала бы меня, пока я, ничего не соображая, носилась взад-вперед.

Беспорядочно дергаясь, я порвала куртку, в кровь разодрала руки и распорола штанину. «Колючки» оказались не чем иным, как колючей проволокой! Я чувствовала, как острые шипы пропахивают мне бедро и бок. Из последних сил дернулась и скатилась в канал вместе со своими шипастыми кандалами.

Напоследок успела почувствовать, как что-то садануло по затылку. Краем глаза я заметила громадину затонувшей лодки. Меня так оглушило, что я даже не пыталась ухватиться за борт. В нос ударил запах гниющего дерева и водорослей. Рот забило склизким илом. «Тону!» – мелькнуло в голове. Тело задергалось в беспорядочных и совершенно бессмысленных панических конвульсиях – проволока сковывала движения, тянула на дно.

Последняя сознательная мысль: Господи, как жить-то хочется!!!

Первая после пробуждения: я в руках Банащака или его банды. Не открывая глаз и не подавая признаков жизни, я осторожно, сквозь ресницы, пыталась разглядеть, что происходит вокруг. Я лежала на топчане, прикрытая одеялом, на мне были лишь лифчик и трусики.

Топчан стоял в нише, отгороженной занавеской. В щель виднелась часть кухни с огромной кафельной печкой.

Моя ниша тонула в полумраке – лампа (на колесике под самым потолком, чтобы можно было перемещать) сейчас висела над покрытым клеенкой столом.

Мне казалось, что вместо головы у меня плохо спаянный котелок, во рту не проходил мерзкий вкус ила, волосы смердели тухлой водой. В бедре пульсировала жгучая боль, я осторожно провела по нему исцарапанными пальцами – не то повязка, не то лоскут штанов.

До меня доносились голоса, мужской и женский. Я не понимала, что они говорят. Сначала показалось, что это иностранный язык, потом испугалась: неужели у меня с головой так скверно, что перестала понимать человеческую речь?

Раздались шаги. Я закрыла глаза и затаила дыхание. Кто-то наклонился надо мной, положил на лоб холодный, пахнущий уксусом компресс.

– Дышит она ровно. – Это была первая фраза, которую я поняла. Говорила женщина, но мужчина отозвался каким-то птичьим щебетом.

Я снова испугалась, что мои мозги повредились от удара. И принялась горячечно вспоминать, что слышала или читала о черепно-мозговых травмах, словно иных забот не было.

– Что ты собираешься с ней делать, если не придет в себя? – спросила женщина. Мужчина молчал. – И на кой тебе было это брать? Не было у бабы хлопот, купила порося.

«Это», надо понимать, – я.

– А чего мне делать было, ждать, пока в иле утонет?

– А ежели она легавка и нас вынюхивает? Что означает последняя фраза, я не сразу поняла. «Легавка вынюхивает» – это что-то связанное с милицией?..

– Э-э, молодая еще и глупая.

– На лбу написано, умная она или глупая? – фыркнула женщина. – Чего она тут делала?

– А кто ее знает. Мчалась, как блаженная, может, кто за ней гнался… – И снова быстрая речь перестала походить на человеческий язык. Я уловила только постоянно повторяющийся слог «да».

– А ежели ей доктор нужен, тогда чего делать будешь? Еще пытать начнет, откуда она, кто ей котелок поправил, не дай бог, из-за нее на нас мусора нагрянут!

Чья-то рука взяла меня за запястье, нащупала пульс. Осторожно, сквозь ресницы, я рискнула посмотреть на эту руку: старческая, мужская, перевитая голубыми венами, кожа покрыта пигментными пятнами.

Я немного успокоилась. Этих людей я не знала, но говорили они вполне миролюбиво. Женщина явно боялась, что придется привести ко мне врача, а тот сообщит в милицию. Видимо, в этой организации парочка пользовалась не лучшей репутацией.

Я снова посмотрела на руку и заметила поблекшую татуировку. Рисунок полумесяца с точкой между большим и указательным пальцами.

На миг мне показалось, что я брежу, потому что такой необычный значок я когда-то видела в книжке, найденной в библиотеке отца. Но знак не пропал, бледно-синий полумесяц отчетливо выделялся на темной коже. Я могла бы до него дотронуться.

Мне было известно, что означает полумесяц с точкой, – это татуировка ночных воров.

Несколько лет назад, копаясь в отцовских книгах, я наткнулась на монографию о традициях, обычаях и жаргоне уголовного мира. Эти сведения увлекли меня посильнее Гиббона.

Чистейшая экзотика! До сего дня помню, что вор, который промышляет ночами, выкалывает себе татуировку «день для ученых – ночь для воров». За школьные знания моя память так не цеплялась.

Мужчина снова ответил женщине на своем лопочущем языке, но теперь я поняла, что мозги мои не скисли и не перевернулись. Я просто слышу «блатную музыку», подлинный воровской жаргон, то есть феню.

Я принялась старательно вслушиваться в их диалог. Мужчина владел феней виртуозно и говорил так быстро, что я не сразу разобрала, что он к каждому слогу добавляет «да».

Это не могла быть банащаковская кодла. Они боялись, как бы я не разболелась всерьез, и мечтали от меня поскорее избавиться. Я с облегчением вздохнула: нельзя же все время притворяться дохлой мухой.

– Какда яда рададада, чтода яда уда друдазейда, – выговорила я на чистой варшавской фене, открыла глаза и добавила уже на нормальном языке: – Я-то думала, что за мной мент гонится, он меня собакой пугал…

Оба удивленно уставились на меня – старик со снежно-белыми волосами и нестарая еще, симпатичная женщина. Потом понимающе переглянулись, и было видно, что у них стало спокойнее на сердце.

– Может, за мной какой дружинник гнался? – продолжала я, решив придерживаться именно такой версии, потому что сообразила: это не старик грозился спустить на меня собаку.

– Не знаю, кто за тобой гнался, – сдержанно ответил старик. – Ты запуталась в проволоке на моем участке и упала в воду.

Как далеко я убежала от тех тополей? Может, это все хитрая интрига и старик в сговоре с Банащаком?

Нет. Не похожа эта пара на подручных моего врага. Не знаю, но почему-то меня совершенно успокоил тот факт, что они «ботали по фене».

– Признавайся, что ты здесь делала? – допытывался старикан.

– Я тут по своим делам, человек. – Я исподлобья поглядела на них. Как бы выбраться отсюда?

– А какого черта у канала лазила? – назойливо допрашивал старик.

– Я ж тебе говорю: ноги уносила и запуталась в проволоке, надо было хвост скинуть (как быстро всплыли в памяти выражения Горгоны и Мельки!), ну вот и старалась смыться огородами, а тут какой-то фраер вывернулся и собакой погрозился… Я ж тебя не спрашиваю, для кого день, для кого ночь… – Я выразительно коснулась пальцем татуировки на его руке.

Удачный приемчик! «Блатная музыка» из моих уст заставила их расслабиться, а уж этот жест и вовсе почти убедил, что перед ними свой человек.

– Так за тобой легаши гнались? – забеспокоился старик, но с ноткой сочувствия в голосе.

Я уже сообразила, что легаши – это милиция, и утвердительно буркнула. Но пугать своих спасителей я не хотела.

– Мы не можем тебя тут оставить! – сердито сказала женщина.

Я вздохнула полной грудью. Какое счастье, я не в лапах Банащака.

– Сейчас уйду. – Я попыталась сесть на топчане, но тут же ухватилась за край: лампа, печка и мои благодетели закружились в хороводе, а внутри черепушки принялся энергично лягаться какой-то шаловливый козлик. Нехило я приложилась темечком!

– Чего, не получается? – огорчился старик.

– Получится… дайте мне одеться. Одежда оказалась мокрой, грязной и драной.

– Мать, найди-ка шматье, – приказал старик. Женщина неохотно вышла из кухни, что-то бурча себе под нос, и вернулась с ворохом какой-то одежды.