Урок оказался предельно ясен. Двух толкований быть не могло. Мамбл больше не непредсказуемая, но все же очаровательная игрушка, которую можно всем показывать и с которой можно играть. Она стала взрослой, опасной птицей, защищающей свою территорию и признающей только одного хозяина. С этого дня и до конца ее жизни я никогда не позволял кому-либо находиться с ней в одной комнате.
Много лет спустя мы с Диком провели эксперимент (на Дика я надел надежный защитный шлем). Мы с братом очень похожи – у нас одинаковый рост, сходное телосложение, мы оба носим бороду. Он – опытный сокольник и умеет обращаться с птицами. Их общество его не пугает. Мы провели довольно много времени в том же помещении, где стояла ночная клетка Мамбл. Я не стал накрывать ее одеялом, чтобы птица привыкла к Дику. Как только я открыл клетку, она набросилась на Дика, но позволила мне поймать ее и снова посадить в клетку. Наши отношения были только нашими, и чужим в них места не оставалось.
* * *
Изредка я нарушал свое правило никогда не впускать Мамбл в мою спальню и кабинет. В спальне находилось большое настенное зеркало с хорошим освещением. Только здесь я мог попытаться сфотографировать сову на своем плече. Поскольку в комнате помещались только двуспальная кровать и кресло, и для совы не было ни привлекательной жердочки, ни вида из окна, отличающегося от вида из гостиной, она обычно спальней не интересовалась.
Исключением стал случай, когда я менял пододеяльник, а сова свободно летала по квартире. Это всегда непростое занятие в столь тесной комнате. Сменить пододеяльник, не открыв двери, было просто физически невозможно. Когда Мамбл увидела, как я сражаюсь с непокорным постельным бельем, она тут же решила, что это новая игра, изобретенная исключительно ради ее развлечения. Поскольку ее всегда привлекали отверстия и туннели, большой мешок, наполовину натянутый на одеяло, сразу же показался ей соблазнительной игрушкой. При первой же возможности она подскочила ко мне и забралась внутрь. Ухая, как дикий команч, Мамбл попыталась добраться до самого дальнего угла. Ей страшно понравилось скакать по гладкой поверхности мягкого одеяла под тонким, полупрозрачным тентом, накрывающим ее с головой. Она проскакала туда и обратно, и лишь потом я сумел поймать ее и выгнать на кухню. Но ее когти оставили заметные следы на постельном белье.
Как любому любящему родителю, мне было очень трудно устанавливать для совы правила поведения и настаивать на их соблюдении. Как-то раз я работал дома и проявил слабость – впустил сову в свой кабинет. (Всегда хочется показать домашнему любимцу что-то новое, хотя бы ради того, чтобы понаблюдать за его реакцией.) Я не помню всех деталей, но тем утром она вела себя исключительно хорошо, и я подумал: «Ну что случится? Какой вред она может принести?» Конечно, стоило один раз проявить слабость, как за первым разом последовал второй.
Вскоре я утратил авторитет, а Мамбл мой кабинет показался гораздо более интересным местом, чем спальня. Комната была большой, с приглушенным освещением. Мой стол стоял у окна, выходившего на балкон с видом на ее клетку. В комнате находился большой встроенный шкаф с дверцей-купе, такой же, как в коридоре, который она просто обожала. Но в шкафу в кабинете хранилась старая военная форма. На стенах висели книжные полки, а в углу стоял манекен в парадной форме Иностранного легиона. К моему облегчению, Мамбл сочла большие малиново-зеленые эполеты на плечах манекена неудобной жердочкой. Эти коллекционные предметы – подарок ветерана, прошедшего две войны, были мне очень дороги, и мне не хотелось, чтобы сова изодрала их или испачкала. В шкафу и на полках оказалось много интересных щелочек и отверстий, куда можно было протискиваться и прятаться. Попадая в кабинет, Мамбл быстро находила себе уютный темный уголок, где можно устроиться. Пока я редактировал тексты с карандашом, проблем не возникало. Но стоило мне начать печатать…
Поколение цифровой эпохи даже не представляет себе, что такое пишущая машинка. Хочу сказать, пишущая машинка с металлическими клавишами производила больше шума, чем пластиковые клавиатуры компьютера. Лист бумаги заправлялся за цилиндрический валик, закрепленный в верхней части, а каретка в процессе печати перемещалась справа налево. Когда вы доходили до конца строки, каретка останавливалась с характерным звуком, вы брались левой рукой за рычаг и резко отводили его, чтобы каретка вернулась в исходное положение, перейдя к следующей строке. В общем, на столе стояло устройство с торчащим из него листом бумаги, которое издавало ритмичный занятный звук и постоянно двигалось из стороны в сторону. Ну чего еще может желать любознательная молодая сова?
Когда Мамбл решила исследовать машинку в первый раз, она подобралась сзади и потрогала аппарат когтями, подняв крылья, словно собиралась прыгнуть в цветочный горшок (ее любимая игра). Я печатаю довольно быстро. В процессе работы я полностью сосредотачиваюсь. Когда сова на скорости рухнула прямо на машинку, пара клавиш ударила ее по хвосту, прежде чем я смог остановиться. Касание длинных рычагов сове явно не понравилось – особенно в тот момент, когда она пыталась сосредоточиться на поедании бумаги, находящейся прямо перед ней. Поэтому сова огорчилась и вернулась на книжную полку, недовольно замерев.
Казалось бы, такой опыт ее отпугнет, но Мамбл была не из тех, кто поступается собственными интересами. Движение соблазнительно покачивающегося листа бумаги оказалось для нее невероятно любопытным, поэтому она решила использовать другой подход – зайти с другой стороны, где гадкие рычаги ей не помешают. Не раздумывая долго, она приземлилась прямо передо мной, уцепившись за каретку за листом бумаги. Когда она сделала это первый раз, я перестал печатать и прогнал ее с машинки. Но это ее только раззадорило, и она стала возвращаться снова и снова, пока я не потерял терпение и не выгнал ее из кабинета.
Борьба самолюбий продолжалась, но прогресса удалось достичь лишь сове. Я продолжал печатать, и, когда Мамбл к этому привыкла, ей стало ясно, что на каретке можно кататься справа налево. Это было очень увлекательно само по себе, и она перестала делать попытки слопать лист бумаги. Естественно, каждый раз, когда я возвращал каретку направо, она подпрыгивала. Впрочем, сова быстро научилась несколько секунд парить, а потом приземляться на нужный конец каретки и отправляться на следующую прогулку. Не буду утверждать, что мне это не мешало. Игры совы отвлекали меня от работы, и мне приходилось либо отвлекать ее чем-то другим, либо выгонять из кабинета. Любой человек в здравом уме просто не пускал бы сову в кабинет. Но, должен признаться, вид того, как она катается на каретке, меня страшно веселил. И я никак не мог решиться на категорический запрет.
* * *
Мамбл продолжала проявлять интеллигентный интерес к печатному слову. Когда я сидел и читал газету, она появлялась из ниоткуда, приземлялась прямо на газету и радостно проделывала в ней дырки. Когда я лежал на диване, она могла неожиданно спикировать мне на грудь и зашагать прямо к лицу, чтобы изучить мою бороду.
Как-то летним вечером я валялся с книжкой, а Мамбл занималась собственными делами. Я с головой ушел в чтение. Неожиданно и без предупреждения сова приземлилась прямо между книгой и моим лицом. Я хотел воскликнуть: «Какого черта, Мамбл?!» Но ее перья забили мне рот, и возмущение вышло невнятным. Поток теплого воздуха явно понравился сове, потому что она наклонилась ко мне и осторожно ущипнула за переносицу.
Осенью 1979 года, когда Мамбл было около полутора лет, я заметил неприятную перемену в ее привычках. Иногда вместо того (или после), чтобы сидеть на моем плече, она устраивалась у меня на макушке. Полагаю, что ей нравилось находиться повыше и иметь лучший обзор. Но при этом сова довольно больно царапала меня острыми когтями, чтобы сохранить равновесие. Да и толчки при взлете и посадке тоже были довольно болезненными.
Чаще всего Мамбл поступала так, когда я разговаривал по телефону в коридоре. Она, как настоящий ребенок, вступала с телефоном в бой за мое внимание. Сова могла спокойно сидеть на окне, любуясь пейзажем, или о чем-то мечтать на двери гостиной. Но стоило телефону зазвонить или мне набрать номер, как она тут же оказывалась на моей голове. Мамбл начинала проказливо чирикать, клевать трубку или мое ухо, а потом прыгала на мой локоть и пыталась перекусить спиральный кабель. Если звонящие не были в курсе нашего соседства, то странные звуки ставили их в тупик. Я не сразу признавался, что все дело в сове, сидящей у меня на голове. Мне казалось, что суровые клиенты, придерживающиеся традиционного образа мысли, сочтут это непрофессиональным поведением.
