Читаем без скачивания Киоко - Рю Муроками

Киоко оказалась превосходным преподавателем. Ни один из этих шагов не был слишком сложным, но, чтобы движение смотрелось красиво, нужно было следить за направлением взгляда, посадкой головы, даже за углом поворота пальцев ноги, когда выбрасываешь ее вперед. Никогда, никогда не следует (Киоко повторила многократно: never) напрягать плечи, потому что в результате напрягается все тело, и, кстати, сказала она, вы не найдете ни одного танца в мире, в котором нужно было бы напрягать плечи. Также нужно следить за движениями рук и ног и малейшими отклонениями корпуса. Ничего не оставлять без внимания. Если ты старательно выполняешь па и танцуешь, осознавая, что делает каждая часть твоего тела, это становится действительно приятным процессом, а когда тебе приятно, ты танцуешь естественно и красиво. Выражение лица тоже очень важно. Если будешь танцевать кое-как, это станет обычной физкультурой, ты просто будешь потеть. Но на нас смотрят люди, поэтому на лице должно быть выражение глубокой радости, которую нам доставляет танец.

Нельзя сдерживать себя. Удивительно, но стоит расслабить мышцы лица, как плечи расслабляются сами собой и движения становятся мягче.

Урок получился немного длиннее, чем обещанные полчаса, но, несмотря на то что Киоко следила за временем, не было похоже, чтобы она сердилась. Мы были на вершине счастья. Правда, одна из служанок, Паулина, прибежала с мертвенно-бледным лицом (эпитет может показаться странным, если учесть, что она негритянка), чтобы доложить: «Мадам, там мужчина, больной СПИДом, вышел из машины и направляется сюда, прячась за кустами». Но я знаком велела ей уйти. Энн и Сэнди заволновались было оттого, что этот больной будет из укрытия наблюдать за уроком, но я шепнула им, чтобы они не обращали внимания. К счастью, Киоко, похоже, не заметила его присутствия. У меня было желание пристрелить этого латиноамериканца из ружья с прикладом из слоновой кости, которое завещал мне отец. Киоко давала нам урок оттого лишь, что ей хотелось подарить ему абажур. Ни один из нас не мог вынести вида этого типа, и, приковыляв сюда с единственной целью подсмотреть потихоньку урок, он побеспокоил бы прежде всего Киоко. На свете нет ничего более жалкого, чем человек, которого все презирают, а он даже не понимает этого. Я сама происхожу из семьи евреев — беженцев из Венгрии. Мой прапрапрадед сколотил состояние, вкладывая средства в строительство железных дорог, пройдя до этого множество испытаний. Он помог многим венгерским евреям-беженцам во время Второй мировой войны и даже после нее. Я помню, как однажды, еще в колледже, разговорилась с одним беженцем, бухгалтером из отцовской компании, о «Дневнике Анны Франк». Я обожала это произведение, но, когда я ему призналась, что ни одна книга до сих пор не растрогала меня так, как эта, он ответил, покачав головой, что как ни грустно, но я не права.

— Понимаешь, Джессика, я тоже однажды прочитал «Дневник Анны Франк», но мне это было неприятно, и я не стал читать его второй раз. Отец Анны должен был вовремя понять, до какой непостижимой степени нацисты ненавидели евреев. У него были средства, и, заметь он раньше, что происходит, он бы успел бежать в Соединенные Штаты, Анна не погибла бы такой молодой, возможно, она стала бы выдающейся писательницей. Все это очень грустно, но я говорю об этом не для того, чтобы тебя расстроить. Пойми, в этом мире нет ничего хуже ненависти, причем те, кого ненавидят, не смогут выжить, если не осознают этого: они не смогут ни бежать, ни бороться, ни даже надеяться на Бога.

Думаю, что Киоко прекрасно понимала, какое отвращение у нас вызывал ее спутник. Но она продолжала урок, не проявляя ни малейшего неудовольствия. Потом девушка ела пирожные, изготовленные Паулиной, пила чай со льдом, какой пьют южане, с лепестками мяты, плавающими на поверхности, и при этом весело болтала с нами, как будто в этом мире начисто отсутствовали какие бы то ни было проблемы.

— Вы японка, Киоко?

— Верно.

— Так, значит, японцы тоже танцуют?

— Что вы хотите этим сказать?

— Я не знала, что японцы танцуют мамбу, я думала, они только машины производят да плееры или скупают землю и недвижимость.

Энди вынес портативную видеокамеру «Сони», которой так гордился, и обратился к ней с просьбой дерзкой, но, на мой взгляд, гениальной: не станцует ли она нам прямо здесь, на лужайке?

No problem, — тотчас ответила Киоко. Она станцевала мамбу на лужайке перед домом.

Пэтти, которая, кстати, является президентом местного танцевального клуба, сказала нам, блестя глазами, что никогда не видела, чтобы кто-то так прекрасно танцевал. По ее мнению, танец Киоко был близок к классическому.

— Она никогда не теряет равновесия. Эта ее манера быстро и гибко переносить центр тяжести напоминает балет и создает впечатление исключительной элегантности, но, в отличие от балета, в мышцах спины нет никакого напряжения. И где она только этому научилась? Это же уличный танец, а не классический балет, просто невероятно!..

Когда наша гостья закончила, мы с Энди проводили ее до машины, чтобы попрощаться.

Шагая по тропинке, обсаженной азалиями, Киоко поведала нам, что везла этого больного СПИДом в Майами, и, когда я заметила, что никто и ничем уже не может помочь человеку в таком состоянии, она кивнула и сказала:

— Но он хочет увидеться со своей семьей.

Я не ответила. Я все еще махала вслед отъезжавшему микроавтобусу, когда Энди пробормотал:

— Эта девушка подобна зефиру: она прилетела, как ветерок, потанцевала и улетела.

XII

Хосе Фернандо Кортес II

— Киоко, как ты выросла!

Я все чаще и чаще теряю сознание, когда лежу в автобусе или на гостиничной постели.

Мое тело остывает, сначала я перестаю видеть, потом слышать, потом теряю сознание, словно меня засасывает густая грязная жижа. Это похоже на неглубокий сон, и, должно быть, это и есть кома.

Когда я в сознании, все мои эмоции атрофированы, кроме страха смерти. Недавно мне пришлось приложить отчаянные усилия, чтобы наконец вспомнить имя Серхио. Даже совсем недавние воспоминания становятся расплывчатыми, например этот маленький наглый негритенок, гнев, который я чувствовал по отношению к нему, я ведь действительно хотел его убить. Эти картины и чувства совсем недавнего прошлого теряют свои очертания и формы; подобно сигаретному дыму в закрытой комнате, они распространяются по ней легкими бесформенными слоями, чтобы затем окончательно растаять.

Но что меня удивляет более всего, так это то, что, проводя дни напролет в микроавтобусе, я еще не сошел с ума.

— Бананы кончились!

— Я куплю их на ближайшей rest stop.

— И у меня больше нет воды.

— Я и воду куплю. Кстати, у меня в сумке есть маленькая бутылка, если хочешь пить, возьми ее.

— Где мы сейчас?

— Через пять минут будем во Флориде. Вот какого рода разговоры я веду с

Еленой.

Я еще могу поддерживать разговор. Нет, я неправильно выразился. На самом деле, только когда я разговариваю с Еленой, во время этих диалогов, я немного выхожу из коматозного состояния и мое спутанное сознание слегка возвращается ко мне.

Тот, кто сказал, что человек — это машина, был прав. Ни разу в жизни я не пользовался компьютером, но мне кажется, что сейчас я действительно похож на компьютер. Меня оставили включенным. Но никто не пользуется мной и не вводит в меня новых данных.

Функция памяти еще не полностью утрачена, однако никто не пользуется клавиатурой, и она не действует. Елена — единственный человек, который может ударить по клавишам. И меня скоро выключат; тут уж нет никаких сомнений.

Когда Елены нет рядом, я даже не могу проверить, существую я или нет. Она окликает меня: «Хосе», и я понимаю, что я человек, которого зовут Хосе. Вот почему, даже когда мне нечего ей сказать, я все-таки стараюсь с чем-нибудь к ней обратиться. Лежа, я плохо ее слышу, поэтому я опираюсь на подушки, наваленные за ее сиденьем, и мы разговариваем вот так, сидя спиной к спине. Когда я так сижу, поле моего зрения становится символичным. Пейзаж удаляется. Лента автострады, разделительная полоса, полоса встречного движения, вереница автомобилей, грузовики с прицепами, mobile homes, зеленая полоса обочины, высокие деревья и за ними сельскохозяйственные угодья, луга, где пасутся коровы, поля, пруды, реки, болота — все это удаляется, пока окончательно не исчезнет из вида. Я необыкновенно остро чувствую, как все удаляется от меня, — так паразиты покидают мертвое тело.

Перед моими глазами мерно покачиваются колокольчики. Мне всегда нравился их звон.

Когда мы уезжали из Нью-Йорка, или, возможно, Вирджинии, или Нью-Джерси, уж не помню, это было совсем недавно, но я уже забыл, где это было, Елена спросила меня:

— Хосе, где ты взял эти колокольчики? Такие продают только в Японии, и похожие я подарила тебе, когда была маленькой.