Читаем без скачивания Зной прошлого - Георгий Николов

Тем временем несколько смущенные сельские заправилы начали недовольно переглядываться. Неужели жандармский начальник испугался и все напрасно — и долгие совещания, и строгие предупреждения родителям партизан, и явные угрозы? А они так рассчитывали на капитана, надеялись, что он поднимет их авторитет, раз и навсегда покажет всем жителям Каблешково, кто же являются настоящими хозяевами села: они, верой и правдой служащие царю и отечеству, или горстка смутьянов, связанных с партизанами?

Но капитан Русев по-прежнему молчал. Вдали виднелось море, слившееся воедино с небесной ширью. Как похожи здешние места на его родной край! Очень скоро в этот идиллический пейзаж по его приказу ворвутся языки пламени и черные клубы дыма. Слух об этом наверняка дойдет и до его родного села, хотя, конечно, хотелось бы, чтобы подробности стали известны только начальству.

— Господин капитан, — прервал его мысли поп Енев, — пора бы и начинать, заждались христиане.

— Оставь своих христиан с миром, — резко оборвал попа капитан Русев. — Хотите поиграть с огнем — будете иметь такую возможность. А там пусть история нас рассудит. Поручик Стефанов, приступайте! И поаккуратнее там с людьми.

Всегда, всю свою жизнь, капитан был подчеркнуто «демократичен», стремился выйти чистеньким из игры, дела вел так, чтобы внешне его ни в чем нельзя было упрекнуть. И при поджогах в Каблешково он не изменил своему правилу.

Удивительно, но лицемерие и демагогия капитана Русева помогли ему прослыть на какое-то время порядочным человеком и добросовестным служакой, лишь по капризу судьбы ставшим во главе батальона жандармерии. Однако миф о «добреньком» жандарме рассыпается, если присмотреться более внимательно к его роли в злодеяниях, творимых третьим батальоном жандармерии.

На заседаниях Народного суда капитан Русев не уставал повторять: «Я никогда не был физическим убийцей… Считаю, что честно исполнял свой долг…» Свою причастность к пожарам в Каблешково он вначале категорически отрицал, заявляя, что, когда приехал в Каблешково, операция уже была начата по приказу поручика Стефанова, а затем стал валить всю вину на генералов Христова и Младенова, утверждая, что сам он действовал в строгом соответствии с их приказами. Однако даже пресловутый приказ № 26 предусматривал применение таких мер, как поджоги и уничтожение домов, амбаров, сеновалов и других строений, лишь в тех случаях, когда представителям власти оказывалось сопротивление. Каблешковские партизаны были в горах, в селе жандармам не было оказано никакого сопротивления, и тем не менее по приказу капитана Русева около двух десятков домов было сожжено или взорвано. Позже, уже после народной победы, показания, собственноручно написанные командиром третьего батальона жандармерии, будут на каждой странице пестреть словами: «долг перед родиной», «офицерская честь». В тот день, когда разгул жандармского террора захлестнул Каблешково, капитан также не скупился раздавать налево и направо свое офицерское «честное» слово, подло провоцируя наивных и запуганных родителей партизан стать невольными предателями своих сыновей и дочерей. Нет, совсем не запутавшимся человеком был этот офицер фашистской жандармерии, щедро обещавший сохранить жизнь и имущество тем, кто добровольно явится с повинной, и предлагавший им собственное заступничество. Ни секунды не колеблясь, он отдал бы приказ ликвидировать и тех из захваченных партизан или подпольщиков, чьи родители польстились на его посулы…

Первый дом, к которому направилась группа поджигателей, был домом бая Вылчана. Его старший сын еще в 1942 году был брошен в тюрьму. Сам бай Вылчан вместе с дочерью и младшим сыном уже давно находился в партизанском отряде. Прежде чем поджечь дом, один из жандармов решил отодвинуть в сторону стоявшую кверху дном и мешавшую ему большую бочку. А под бочкой в этот момент прятался сам хозяин дома. Оказавшись один на один с десятком вооруженных жандармов, бай Вылчан выхватил из кармана пистолет, но оружие дало осечку. В ту же секунду несколько дюжих жандармов навалились на него. Затем арестованный и его жена были отведены к капитану Русеву. И здесь капитан вновь продемонстрировал свою «человечность» — после непродолжительного допроса жена бая Вылчана была освобождена. Правда, все лицо у нее было при этом в крови, а одежда разорвана.

Допрос самого бая Вылчана велся в присутствии представителей сельской верхушки. В каких только грехах не обвиняли они старика!

— Он, он подбил молодежь стать на этот путь! — кричал, тыча в бая Вылчана пальцем, один из сельских заправил.

— Как раз наоборот, — спокойно возразил бай Вылчан. — Молодежь мне открыла глаза, и я пошел по их пути.

— Его дом был прибежищем антихриста, — разглагольствовал поп. — Много лет обитает там сатана.

— Не сатана, а правда, — невозмутимо парировал бай Вылчан.

И здесь старый коммунист высказал кучке сельских мироедов все, что накопилось за долгие годы в его душе. Однако те ждали от него совсем других признаний. Но отвечать на их вопросы бай Вылчан категорически отказался, решив про себя, что об отряде, о своей деятельности в прошлом, о тайнике в своем доме, в котором не раз укрывались подпольщики, он не проронит и слова.

Истязания были бессильны сломить волю мужественного патриота. Когда следствие окончательно зашло в тупик, капитан Русев спросил арестованного:

— А зачем ты вернулся в село?

Бай Вылчан взглянул на жандарма с тем спокойствием, которое было ему свойственно всю жизнь. Мог бы, конечно, не отвечать и на этот вопрос, но он понимал, что все сказанное здесь, при таком большом количестве свидетелей, наверняка станет известно и его боевым друзьям. Так пусть узнают от него самого, каким образом он попал в лапы врагу.

— В бою у села Дюлино меня оставили стеречь имущество отряда. Когда партизаны отступили, я не смог нагнать их, так как всюду было полно жандармов. К вечеру вновь направился на поиски отряда — и снова безрезультатно. Решил тогда укрыться на время у себя дома. Еще утром догадался, что в село пришли каратели. Но когда выбрался из тайника, понял, что уйти не удастся: все село было блокировано. В последний момент, увидев приближающихся жандармов, спрятался в бочке.

— Значит, ты был кем-то вроде завхоза в отряде Лыскова, — подытожил капитан Русев.

— Какой уж там завхоз, просто оберегал партизанское имущество, — во второй раз попытался объяснить бай Вылчан.

— Ну хорошо, не так это и важно, был ли ты завхозом или просто вещи стерег, — не стал спорить капитан Русев и неожиданно добавил: — А теперь ступай… Ты свободен…

Бай Вылчан удивленно взглянул на капитана. Что это: господину жандарму захотелось пошутит или здесь кроется какая-то провокация? Неужели его даже не арестуют? А может быть, судьба дарит ему тот самый единственный, почти фантастический шанс снова оказаться среди своих? Застывшее на лицах толпящихся вокруг сельских заправил недоумение сменилось выражением сначала растерянности, потом негодования: как можно отпускать одного из самых опасных каблешковских коммунистов?

Не говоря ни слова, бай Вылчан повернулся и неторопливо зашагал прочь. Но невдалеке его уже поджидал Драгия Янков — тот самый, что с такой охотой фотографировался в селе Дюлино с отрезанными у убитых партизан головами. Он был заранее проинструктирован поручиком Стефановым в соответствии с полученным от капитана Русева приказом. Гулкое эхо выстрелов прокатилось над селом, и, прошитый автоматной очередью на глазах у жены, бай Вылчан рухнул посреди сельской площади. Гул одобрения пробежал по окружению капитана Русева. Сам же командир батальона жандармерии, словно ничего не случилось и даже не взглянув на убитого, спокойно отправился выпить чашечку кофе. А в это время над Каблешково уже поднялись к небу зловещие клубы черного дыма, и далеко окрест разнеслись гулкие взрывы гранат, с помощью которых жандармы пытались разрушить наиболее крепкие строения.

Жандармы не позволили жене бая Вылчана забрать тело убитого мужа. Обезумевшая от ужаса, с окровавленным лицом и растрепанными волосами металась она по площади, всюду натыкаясь на пинки и удары прикладами. Старый коммунист Рачо Киров, дом которого тоже полыхал факелом, силой увел ее с площади, чтобы уберечь от пули какого-нибудь жаждущего отличиться жандарма-палача.

В селе еще полыхали пожары, когда по приказу капитана Русева жители Каблешково были согнаны на собрание на ту самую площадь, которая только что была обагрена кровью их односельчанина. Прежде чем покинуть село, командир карателей решил еще раз поупражняться в демагогии — он и сейчас хотел выглядеть лишь исполнителем чужой воли.

— История занимается только фактами, — разглагольствовал капитан перед угрюмо молчавшими каблешковцами. — В ней будет отмечен и этот печальный факт. Хочу, чтобы вы знали, что я сделал это с болью в сердце. Но таким было распоряжение свыше.