— Да, вообще-то я такой. Как мило, что вы это заметили.
Из-за перегородки вышел Нумоний: поджарый, невысокий, кривоногий — в нем с первого взгляда можно было узнать кавалериста. Он одарил Арминия кивком одновременно и небрежным, и вполне дружелюбным.
— Наместник скоро тебя примет.
— Спасибо, — отозвался Арминий.
Было бы невежливо признаться, что он подслушал чужой разговор; впрочем, на сей счет понятия германцев не слишком отличались от понятий римлян.
Аристокл торопливо удалился за перегородку, и оттуда донеслась греческая речь. В лагерях и казармах Арминий выучил пару ругательств на этом языке, но разговаривать на нем, разумеется, не умел. Потом раб вернулся и с весьма важным видом объявил, что имеет честь пригласить посетителя предстать перед наместником.
Арминий поблагодарил, хотя про себя подумал: «Давно пора!»
Многие из его соотечественников наверняка сказали бы это вслух. До того как Арминий отправился в Паннонию учиться римским обычаям, он сам, скорее всего, поступил бы так же. Но теперь, худо-бедно усвоив эти обычаи, германец собирался как можно выгодней воспользоваться приобретенными знаниями.
Публий Квинтилий Вар сидел в кресле со спинкой (в таких креслах восседали только по-настоящему важные персоны) и при появлении Арминия не встал. Германец приветствовал его по-военному, вытянувшись в струнку и выбросив вверх сжатый кулак правой руки.
Улыбнувшись, Вар жестом указал Арминию на табурет.
— Стало быть, ты тот самый молодой человек, который по уши влюбился и украл свою красотку, а? — сказал Вар.
Германец не понял — то ли над ним смеются, то ли предлагают посмеяться вместе. С римлянами у него нередко так бывало: вроде бы каждое их слово понятно, но поди уразумей, что они имеют в виду?
Так или иначе, Арминий решил говорить напрямик:
— Вовсе нет, командир. Все было не так. Сегест обещал девушку мне. Когда он забрал ее у меня и решил отдать Тадрасу, он тем самым нанес мне оскорбление.
— Решил отдать… Ммм-да.
Вар произнес последнее слово врастяжку и воззрился на Арминия из-под насупленных бровей.
— Этот Сегест… Он кое-что рассказал о тебе.
Арминий оценил и слова Вара, и тон, каким они были произнесены, и хмурый взгляд наместника. Римлянин казался ровесником отца Арминия, но был человеком совершенно иного типа. Зигимер был тверд и суров, как мореный дуб. Справедливости ради следовало признать, что среди римлян тоже встречались такие мужи, Арминий повидал их немало, но Вар к ним не относился. С точки зрения германца, наместник не походил на военачальника, ведущего людей в бой. У римлян имелись люди, занимающиеся только снабжением войск снаряжением и припасами, — так называемые интенданты. Германцам не приходило в голову организовать дело подобным образом, но в римской армии это срабатывало неплохо. Может, Вар больше подходил для роли интенданта, а не военачальника.
Однако, несмотря на свою внешность, он все же мог оказаться настоящим полководцем. По облику римлянина вообще трудно судить о его характере. Глядя на него, нелегко сказать, каков он на самом деле. Арминий встречал одного военного трибуна, который в обычной жизни вел себя, как женщина, но, оказавшись на поле боя, превращался в сеющего ужас демона.
Впрочем, сейчас для Арминия важнее всего было придумать ответ на слова наместника. Германцу показалось, что он нашел правильные слова. Пожав плечами и скрыв истинные чувства за улыбкой, он промолвил:
— Меня это не удивляет. Выставляя меня в дурном свете, Сегест думает, что скроет, кто он есть на самом деле — глупец, лжец и клятвопреступник.
— Это… э-э… Туснельда…
Вар с трудом выговорил имя женщины и употребил местоимение «это», словно речь шла не о человеке, а о неодушевленном предмете.
— Она счастлива с тобой?
— Так точно, командир.
На сей раз Арминий ответил сразу, без раздумий и колебаний.
Квинтилий Вар это заметил. Возможно, он не был хорошим полководцем, но наверняка был неглуп. В его темных глазах блеснула лукавая искорка.
— Понимаю. И верю. И ты тоже с ней счастлив, правда?
— Так точно, командир.
Арминий попытался растолковать римлянину, как именно обстоит дело.
— Забирая ее у отца, я не думал, будем ли мы счастливы. Меня тогда волновало другое. Но я рад, что ее забрал.
Искорка превратилась в улыбку — едва заметную, но все улыбку.
— Сколько тебе лет, Арминий?
Прежде чем ответить, германцу пришлось посчитать на пальцах.
— Мне двадцать четыре года, командир. А что?
— Я тебе завидую, — промолвил Вар, — Как легко быть счастливым с женщиной… Почти с любой женщиной… Когда тебе двадцать четыре. А когда тебе тридцать четыре, сорок четыре или пятьдесят четыре…
Он вздохнул.
Мать и отец Арминия принимали жизнь друг с другом как должное. В общем, им было хорошо вместе. Были ли они счастливы? Арминий никогда об этом не задумывался. Он знал, что законы позволяют римским мужам менять жен (а женам — мужей) почти так же легко, как меняют одежду. Его народ смотрел на это иначе. Может, потому германским мужчинам и женщинам, мужьям и женам приходилось просто мириться друг с другом, как с неизбежностью.
Ну а что касается пятидесяти четырех лет… Для того, кому двадцать четыре, прожить так много — значит совершить путешествие грандиознее, чем путешествие из Германии в Паннонию и обратно. Пятьдесят четыре — это великое путешествие во времени, длиннее, чем путешествие из Германии в Рим и обратно. Гораздо длинней, ведь Арминий более или менее мог представить себе поездку в Рим. Он видел римские города в Паннонии и вдоль Рейна и полагал, что сам Рим похож на один из них, только гораздо больше. А вот себя в пятьдесят четыре года он вообще не мог представить. Он что, будет немощным старцем с плохими зубами, страдающим одышкой? Правда, Вар отнюдь не выглядел таким древним, но наместник уже начал седеть и лысеть, и сразу было видно, что его лучшие дни позади.
Ощущая свою молодую силу, Арминий неожиданно проникся сочувствием — чуть ли не жалостью — к этому римлянину.
И он почти наверняка понял, о чем думает Вар. Скорее всего, римлянин хочет, чтобы германцы не изводили его своими проблемами. Наместник — не полководец, он человек мирный и хочет лишь мира и спокойствия на вверенной ему территории. И если ему это посулить…
— Я не хочу кровавой вражды с Сегестом, — заявил Арминий. — Я готов поклясться в том всеми богами, и моими и твоими. У меня есть Туснельда, и мне этого достаточно. Моя честь удовлетворена, и мне не нужно прибивать к дереву голову ее отца.
