Римляне уже почти доехали до усадьбы. Они не отличались высоким ростом, зато их лошади были по германским меркам очень крупными, и всадники могли смотреть на Арминия сверху вниз — такое редко удавалось их пешим соотечественникам. У римлян были резко очерченные лица, орлиные носы и темные глаза, казавшиеся германцам кусочками полированного гагата.
— Я Арминий, сын Зигимера, — обратился на латыни к подъехавшим всадникам сын хозяина дома. — Римский гражданин. Какое у вас ко мне дело?
Отец и раб Арминия стояли за его спиной. Рука Зигимера оставалась возле рукояти меча, но не прикасалась к оружию.
— Приветствую, Арминий, — откликнулся один из римлян, вскинув в салюте сжатый кулак, как было принято у его народа. — Публий Квинтилий Вар, наместник Германии, призывает тебя в свою резиденцию в Минденуме, чтобы ты дал объяснения насчет похищения дочери другого римского гражданина.
Всадник выпалил все это единым духом, словно хотел затруднить варвару понимание своей речи. Но Арминий понял все до последнего слова, хотя не был уверен, что понял и Зигимер.
— Меня арестовали? — спросил он, сознавая, что, если ответ будет утвердительным, скорее всего, придется сражаться.
Германцы считали римское правосудие слишком суровым и деспотичным.
Но римлянин покачал головой.
— Нет. Мне велено сообщить, что тебя вызывают лишь для беседы.
— Ты можешь поклясться своими богами, что говоришь правду? Ты клянешься орлом своего легиона, что не лжешь?
— Клянусь моими богами и орлом Восемнадцатого легиона, Арминий, сын Зигимера, что говорю тебе правду, — без колебаний ответил римский кавалерист.
Конечно, Арминий знал, что все римляне — прирожденные лгуны, но даже среди них лишь немногие решились бы нарушить такую клятву. Служа бок о бок с ними, Арминий убедился, что легионного орла, символ боевого товарищества, римские воины почитают выше своих богов. Циничные, распущенные, алчные легионеры, готовые на любое притворство и любое злодейство, защищали орла до последней капли крови и без колебаний жертвовали ради него жизнью.
— Ты можешь поклясться, что я уйду оттуда свободным? — уточнил молодой германец.
— Нет. Это не в моей власти, не стану лукавить. Решать твою судьбу будет наместник, — честно признался всадник. — Однако все знают, что судит он справедливо.
Арминий задумался. Может, Сегест и нажаловался наместнику, но всем известно, что именно Сегест первым нанес оскорбление, а он, Арминий, лишь отстаивал свою честь. Это ясно и дураку, а наместник, надо думать, не дурак. И если Вар хотя бы наполовину так справедлив, как говорит римлянин…
Кроме того, Арминий заметил, что посланец не стал обещать ему полной неприкосновенности, значит, слов на ветер не бросал.
Все это, вместе взятое, помогло Арминию принять решение.
— Я поеду с тобой, — сказал он. — Пусть твой наместник рассудит по справедливости.
«Надеюсь, так и будет».
— Он не мой наместник. Он наместник всей Германии.
Никто, никогда не управлял, да и не мог управлять, всей Германией. Сама мысль об этом была смехотворной, Однако Арминий удержался от смеха и ограничился спокойным ответом:
— Едем.
IV
Находясь в Минденуме, Люций Эггий пил больше пива, чем вина. Пиво варили местные жители, поэтому оно было дешево, а каждую амофору вина везли через всю страну из Ветеры, и алчные маркитанты драли за него втридорога. Вар, конечно, мог позволить себе самые изысканные напитки, что же касается Эггия — будучи префектом, он, конечно, не бедствовал, но средств у него было куда меньше, чем у наместника провинции.
— Я вот что тебе скажу, — заявил он, когда светловолосая служанка принесла ему новую кружку. — Сперва это пойло кажется ослиной мочой, а потом к нему привыкаешь.
— И все-таки, — возразил другой римлянин, — это дикарское пойло. Иначе как пойлом его и не назовешь. И вот тому доказательство: даже проклятые германцы покупают вино, когда могут себе это позволить.
— Просто вино вошло в моду, — заметил Эггий. — С модой всегда так. Каждый римлянин, который считает себя не последним человеком, учит греческий, чтобы все видели, как он умен. Потому и германцы пьют вино — чтобы считать, будто они ничем не хуже нас. Вот почему они это делают.
— Сколько же надо вылакать, чтобы до такого додуматься! — ввернул другой командир, и легионеры в таверне покатились со смеху.
— Ладно вам насмешничать, — хмыкнул в свою кружку Люций Эггий. — Варварам и вправду нравится обезьянничать. Это всем известно и иногда бывает нам на руку. Например, недавно один здешний заправила явился к Вару с жалобой на то, что кто-то у кого-то украл женщину. Германец подал в суд, вместо того чтобы затевать войну, не то нам пришлось бы вмешаться.
— Боюсь, вмешаться нам все равно придется: без драки они не разберутся, — возразил младший командир по имени Калд Кэлий. — Отец девицы по здешним меркам — большая шишка, но и парень, который сбежал с девушкой, — тоже. Значит, один из видных германцев в любом случае останется недоволен.
— Это похоже на сюжет из Гомера, — вдруг раздался голос Валы Нумония.
Эггий и не заметил, как командир конницы вошел в таверну, не то воздержался бы от насмешек над римлянами, любящими прихвастнуть своей греческой образованностью. Нумоний был как раз из таких римлян, что тут же подтвердил, продемонстрировав свое знание «Илиады»:
— Что заставило греков пойти на Трою? Бегство Париса с Еленой, вот что. А что вызвало гнев Ахилла? То, что Агамемнон оставил себе Брисеиду, хотя не имел на нее никаких прав.
— Да, и все это вылилось в кровавую войну, — заметил Эггий. Как и любой римлянин, он, разумеется, понял, о чем речь. — Но нам здесь такая бойня вовсе ни к чему.
— А по мне, так пусть варвары передерутся между собой, — заявил Калд Кэлий. — Чем больше дикарей поубивают друг друга, тем лучше. Да пусть бы они все друг друга перерезали! — выпалил он.
Но, бросив взгляд на статную белокурую служанку, поправился:
— Ну, во всяком случае, все мужчины.
— Молодец, сынок, — промолвил Эггий. — Когда ты думаешь не головой, а тем, что у тебя промеж ног, здорово получается. Продолжай в том же духе.
Воины загоготали. Кто-то запустил в префекта ячменной лепешкой, но, продемонстрировав отличную сноровку, тот поймал ее на лету и отправил в рот. Было бы здорово обмакнуть лепешку в оливковое масло, да только в Минденуме оно было редкостью. Германцы пользовались вместо него сливочным маслом, и если к пиву Эггий кое-как привык, то коровье масло не лезло ему в глотку.
