Она подняла на него глаза, он посмотрел на нее сверху вниз, наклонился и поцеловал. Девушка обвила руками его шею.
Один из псов — Черныш — издал вопросительный рык. Это не удивило Арминия, хотя и слегка рассердило. Он видел такое и раньше — когда люди делают то, чего собаки не понимают, псам часто кажется, что люди дерутся. Очевидно, Туснельда тоже это знала.
— Все в порядке. В порядке, — сказала она и погладила пса, а потом повернулась к Арминию. — Идем.
Они поспешили прочь по той самой тропе, по которой Арминий пришел сюда. На ходу он пару раз оглянулся на усадьбу Сегеста, но там все было тихо. Собаки не увязались за беглецами, в доме никто не проснулся — кроме, конечно, Туснельды. Все шло гладко.
Туснельда ни разу не оглянулась. Она приняла решение и не собиралась его менять.
Облако закрыло луну, и мир окутала тьма.
— Духи? — испуганно спросила Туснельда.
— Прежде чем они заберут тебя, им придется справиться со мной, — заявил Арминий.
Он никогда не видел — или не был уверен, что видел, — ночного духа. Однако из этого вовсе не следовало, что он не верил в их существование. Некоторые из римлян (не все, но некоторые) смеялись даже над богами и привидениями. Может, это и не делало римлян испорченным народом, но все же кое-что о них говорило.
Раздалось уханье, и Туснельда снова встрепенулась.
— Это всего лишь сова, верно?
Должно быть, так и было. Во всяком случае, духи не ринулись с небес, рычащие демоны не выскочили из-за деревьев, где они обычно таятся во тьме.
— Не бойся, — сказал Арминий и обвил рукой талию девушки.
С легким вздохом Туснельда прижалась к нему. Ее тело было таким горячим, что казалось, она могла озарить путь, как факел.
Но светить она все-таки не могла, и глазам Арминия пришлось привыкать к звездному свету. Мало-помалу темнота перестала казаться беспросветной. На юге сияла блуждающая звезда Вотана, освещавшая путь ярче любой из неподвижных звезд. Римляне, в своей бесконечной самонадеянности, нагло заявляли, что способны рассчитать путь звезд на небе, и гадали о том, что приводит звезды в движение. Это было уже полным бесстыдством: что нужно знать о ходе звезд нормальному человеку, кроме того, что они подчиняются воле богов?
Неяркого света оказалось достаточно, чтобы указать место, которое Арминий заприметил по пути к усадьбе Сегеста.
— Сюда, — тихонько сказал он, сводя Туснельду с тропки на облюбованный им маленький лужок. — Здесь ты по-настоящему станешь моей женщиной.
— Да, — отозвалась она еще тише.
Обратного пути отсюда быть уже не могло: лишившись девственности, она могла стать либо женой, либо шлюхой. Третьего не дано. Это для римлян вожделение женщин могло служить предметом для шуток, но народ Арминия видел все по-другому.
Арминий расстегнул брошь, скреплявшую теплый шерстяной плащ, и расстелил его на траве, потом расстегнул плащ Туснельды и расстелил поверх своего.
— Самая лучшая постель, какую я могу для тебя устроить, — проговорил Арминий. — И трава мягкая.
— Все подойдет, раз ты здесь, со мной, — ответила она.
Арминий быстро снял сапоги, рубашку, штаны и надетые под них плотно облегающие подштанники — знак принадлежности к богатой семье. К тому времени, когда он избавился от одежды, Туснельда уже стояла обнаженной, и Арминий вдруг пожалел, что луна не светит ярче — ему хотелось рассмотреть девушку получше. Все-таки эти извращенные римляне — будь они прокляты! — в чем-то правы.
Они легли вместе под неярким светом, и Арминий исследовал тело Туснельды руками и губами, а когда не смог больше сдерживаться, навалился на нее и вошел.
— Ой, — тихонько вырвалось у нее.
Его плоть ощутила сопротивление, ведь под ним была девственница. Туснельда охнула снова, громче, с намеком на испуг и боль.
— Ты меня разорвешь!
— Нет, — сказал он, разрывая плеву. — У женщин всегда так бывает в первый раз.
— Моя мать говорила то же самое. Но я ей не верила: думала, она хочет напугать меня, чтобы я не делала, чего не следует.
Арминий почти не слышал ее. Сосредоточившись на возрастающем наслаждении, он наваливался снова и снова, сильнее и глубже, пока наконец со стоном не излил в нее семя.
— Вот теперь ты моя женщина, — молвил он, погладив Туснельду по щеке.
«И этот стервятник, твой отец, уже не может забрать тебя у меня. Дело сделано».
Еще недавно Ветера казалась Вару немыслимым захолустьем — таким это местечко и должно было выглядеть в глазах аристократа и космополита, привыкшего к Афинам, Сирии, Риму. Но теперь, оказавшись в Минденуме, он был не прочь заплатить изрядную сумму за возвращение в Ветеру.
Ветера, бесспорно, лежала на границе цивилизованного мира. Последние намеки на цивилизацию остались позади, в Галлии, а здесь, в германской глуши, о цивилизации напоминали лишь римские воины да вездесущие купцы, торговавшие с дикарями. Да, лагерь был частицей Римского мира, но вокруг раскинулась подлинная Германия, первозданная и дикая.
То же самое относилось и к другим лагерям, самым крупным из которых был Алисо: он тянулся вдоль речки Люпии, что текла на запад, к Рейну.
Эта цепочка укрепленных лагерей служила опорными пунктами для войск, которые в один прекрасный день должны были выступить отсюда, от Минденума, в сторону Эльбы — конечной цели Августа.
Сейчас Вар думал, что само существование островка Римского мира посреди необъятного германского моря — просто чудо. Куда ни посмотри, на севере, юге, западе и востоке простирались бескрайние леса, и верхушки деревьев, ритмично колыхавшиеся на ветру, наводили на мысль о волнах Средиземного моря.
Однако когда Вар поделился этим наблюдением с командирами вверенных ему легионов, те хоть и не подняли его на смех, но отнеслись к сравнению скептически. Так, широколицый префект по имени Люций Кадиций высказался в том смысле, что только волны Северного моря могут дать понять, что такое настоящая непогода, волны же Средиземного моря по сравнению с ними… Он не сразу подыскал определение и наконец выпалил:
— Просто младенцы!
Сказано было не слишком изысканно, но понятно.
Должно быть, это выглядело нелепо, но Вар счел своим долгом защитить честь Средиземного моря (по сути, внутреннего моря римлян) и заметил, что из-за бурь и штормов навигация там продолжается лишь полгода.
С этим Кадиций согласился, но наместнику не удалось порадоваться одержанной победе. Префект тут же заявил, что такое волнение, какое бывает на юге лишь в сезон штормов, на Северном море царит круглый год, а зимой тут волны еще больше.
