Потому что понятия не имела, что это значит — если мужчина так смотрит на женщину. Потому что она вообще мало о чем имела понятие, и выяснилось это только сейчас. Прожила целую жизнь… и даже не знала…
Она не знала, что может быть вот так — горячо и холодно, стыдно и весело, хорошо и страшно.
Она не представляла, что поцелуй может довести до оргазма за несколько секунд.
Она не верила, что страсть может заставить забыть обо всем на свете.
Руки мужчины были нежнее шелка, губы мужчины были настойчивы и искусны, тело мужчины расплавило ее плоть и превратило кровь в жидкий огонь.
Ольга, Оленька, Олюшка… нет, теперь и навсегда — Леля — умирала от счастья и любви в руках Кирилла Сергеевича Андреева, своего наемного жениха из Лондона, и не могла отвести взгляда от ослепительных синих глаз, на дне которых мелькали золотые искорки.
Честная девушка, каким-то образом сохранившаяся глубоко внутри нее, храбро попыталась соблюсти бывшую девичью честь.
— От… пус… ти меня, щас… же… Кирилл!
— Нет уж, Лелечка! Я слишком долго терпел, наступал себе на горло и прочие части тела. Я за эти сутки вылил на себя тонну ледяной воды. Теперь я не могу тебя отпустить. Я простужусь, заболею и умру.
— Я уже умираю… Почему так горячо?
— Это очень теплая рубашка… Возможно, с начесом. Мы ее сейчас снимем к лешему…
И ладони его легли ей на обнаженную грудь, и Ольга выгнулась от сладкой боли и счастья, вся раскрываясь навстречу Кириллу…
Ее тело пело в его руках, словно скрипка Паганини. Кирилл больше не мог сдерживаться. Его губы скользнули по горячей и нежной коже, обхватили нежный бутон напряженного маленького соска…
— Я умираю, Кирилл Сергеевич…
— Нет, маленькая. Ты только начинаешь жить…
И был свет под стиснутыми ресницами, и крик, рвущийся из закушенных губ, нереально яркое солнце, взорвавшееся мириадами радужных брызг, стон и смех, слезы счастья и боли, покой и уверенность, что все именно так, как нужно, так, как и должно быть…
Она не понимала, что с ней происходит, не знала, где находится. Иногда она начинала сопротивляться — неведомо зачем, — но Кирилл быстро подавлял все ее попытки освободиться. Вернее, она сама в конце концов прижималась к нему все теснее.
Ольга жадно пила его любовь, как пьют воду в пустыне. Растворялась в его дыхании, приникала к горячей коже, становилась единым целым с ним, его частью, его собственностью. Мужчина был неутомим, она — ненасытна. Голод одиноких лет, все бесплотные мечты об этом человеке воплотились сейчас, здесь, на этой кровати, и не было в мире более необузданной любовницы, чем Ольга Александровна Ланская, и более нежного любовника, чем Кирилл Сергеевич Андреев.
А потом она свернулась клубочком и зарыдала, потому что достигнутая мечта перестала быть мечтой, и день стал реальностью. Синеглазый демон осторожно прижал ее к себе, и она чисто машинально отметила, что он снова возбужден.
— Солнышко, не плачь. Все теперь хорошо. Все теперь хорошо навсегда.
— Нет. Я не должна была… Все неправда!
— Неправда — что именно? Вот мы с тобой. Мы лежим рядом. Мы голые и счастливые. Мы только что любили друг друга, потому что не могли больше удерживаться. Что же здесь неправда?
— Все. Нельзя было…
— Нужно. Нужно было, Лелечка. Иначе у нас ничего бы и не получилось. Иди сюда. Люби меня. А то приедем на корабль — запру в трюме.
— И что будешь там со мной делать?
— Ах ты, бесстыжая девица!
— С кем поведешься…
— Лель?
— А?
— А давай еще разочек порепетируем?..
9
НА ПАРОХОДЕ МУЗЫКА ИГРАЕТ…
На пароходе «Академик Велиховский» было шумно, ярко и богато. Потому и хотелось называть его именно пароходом, а не, скажем, яхтой. Веселье, перехлестывавшее через борта, наводило на мысли исключительно о купцах, Волге и пароходах — а вовсе не о яхтах, Онассисе и океане.
Роман Ефремович Селиверстов-Панюшкин в изнеможении привалился к ненадежным на вид, но вполне прочным перилам. В мозгу Романоида брезжила неясная, но назойливая мысль: ох, зря я поперся в этот круиз!
Поначалу, как это и водится в сказках, ничто не предвещало беды. Еще сегодня утром Романоид практически радовался жизни, и радость эту отравляло лишь то незначительное обстоятельство, что добираться до Подушкина маршруткой было неприлично, а ставить свой собственный «форд» на здешнюю стоянку — крайне накладно. Романоид как раз закрылся в кабинете, водрузил ноги на стол и принялся обдумывать эту дилемму, когда ему позвонил Недыбайло.
Прохор Петрович был суров и немногословен, каким обычно и бывает с утра российский бизнесмен средней руки. Ибо вся жизнь такого бизнесмена проходит в напряженных поисках партнеров по бизнесу, а где же лучше познается партнер по бизнесу, как не за рюмкой-другой, да под капусточку, да с картошечкой? Так вот, вчера с капусточкой и картошечкой вышел облом. Гость, свести с которым Прохора Петровича страшным шепотом клялся сам Бэзил Белорыбкин, оказался из этих… ну, вы понимаете… Из буддистов!
И пил, сволочь, только подогретую рисовую водяру с неприличным на взгляд русского человека названием, а закусывал этой хренотенью, сушами дурацкими, которые воняют йодом и которых много не закажешь, потому как неприлично, а тем, сколько прилично, не наешься!
Терпел Прохор Петрович, сколько мог, а потом махнул рукой и затребовал литруху «на бруньках». И уж буквально с третьей рюмки смог разглядеть, что партнер попался несимпатичный и наверняка обманет, что японская официантка прикатила максимум из Киргизии, и что са… короче, теплая эта бурда в пиалушке — те же бруньки, только паленые, да еще и подогретые. Короче, после третьей рюмки открылся у Прохора Петровича «третий глаз», после чего не смог молчать и внутренний голос. Именно он, голос, погнал Недыбайло с утра прямехонько к Романоиду в офис, потому что Ромка — человек! Не то что некоторые!
Логически объяснить все происходящее было нельзя, похмельный Недыбайло рвался в ресторан завтракать, и Романоид покорился судьбе. В конце концов, заодно можно и в машину напроситься к Прохору, ведь не откажет?
Прохор не отказал. К пяти вечера Недыбайло и Романоид всепобеждающим смерчем пронеслись по злачным заведениям центра столицы, после чего, слегка уставшие, прикорнули на заднем сиденье джипа. А буквально через полчаса выяснилось, что супруга Прохора Петровича едет вместе с ним. И никакого счастья при виде пьяненького Ромы Панюшкина не испытывает.
Алевтина Семеновна загрузилась на переднее сиденье, и джип мягко понесся от Москвы к Подушкину. Романоид протрезвел и тихо икал в углу заднего сиденья, а Прохор Петрович молодецки всхрапывал под аккомпанемент угрожающих реплик супруги, которая всю дорогу красочно расписывала, как именно будет наказан за пьянство и раздолбайство ее муженек, и очень даже жаль, что дружок его непутевый так и не обзавелся женой, потому что тогда еще и его можно было бы спасти, а так…
