Верблюдица шла резвой иноходью, словно впервые за время экспедиции сбросила с горбов груз, почувствовала под ногами ровный грунт.
— В таком темпе мы за месяц обогнем массив, — радовалась Янца. Но Саима это ничуть не ободряло, поскольку «скоростное огибание массива» не могло означать успешное завершение экспедиции. Саим ерзал в седле, стараясь не пропустить ни единой трещины склона, проносившегося мимо на скорости птичьего полета; приподнимался, чтобы лучше обозреть пологие площадки. В каждой дыре ему мерещился потаенный ход к сокровищнице Папалонии. Неровный ритм его пульса отсчитывал часы от полудня до заката и от заката до рассвета. Но ровное серое небо сливалось у горизонта с холодной водой. Ни очертания облака на сплошной пелене, ни порыва ветра, ни блика, ни тени. Шли часы, за ними сутки, Саим уже не раз усомнился в правдивости своих карт — на папалонской широте белых ночей быть не может. «Однако если это не Папалония — то что?» — терзался он и снова вглядывался в черные камни. Дорога шла на подъем, ровная полоса то расширялась до размеров площади, то резко проваливалась вниз, то огибала змейкой выступающую в воду скалу, как вдруг на влажном полотне уставшие глаза Саима приметили едва заметные полосы.
— Что это? — Саим слетел с седла на ходу и припал к камням. Две параллельные борозды тянулись вдоль дороги. Прерывались и появлялись снова. На уклонах они казались глубже. Их можно было потрогать руками, в них забивался мох и мелкие камушки, невесть откуда принесенные стихией, по ним журчали крошечные ручейки. — Анголея!!! — закричал Саим. — Это Папалонская гора, клянусь богами!!! — и распластался на камне, прильнув щекой к борозде. — Это дорога! Дорога! Дорога! — повторял он, поглаживая шершавый желоб, пробитый тысячами анголейских колесниц и повозок, разъезжавших здесь несколько веков тому назад. — Клянусь всеми богами, мы нашли Папалонию!
После упоительного сна на пустых мешках под светлым небом, к которому так и не притронулась ночь, Саим чувствовал себя парящим на крыльях, но Аладон в один миг опустил его на твердый грунт.
— Давай сюда компас, быстро.
Саим вынул из-за пазухи бесценное сокровище, согретое теплом его тела, и протянул босианину.
— Так и знал… — обреченно произнес Аладон, — поднимайся живо, уходим отсюда.
Стрелка вращалась по циферблату со скоростью пропеллера. Собственно стрелка, как таковая, давно утратила очертания, на ее месте бродило эфирное облачко.
Саим неохотно вылез из-под попоны.
— Я же объяснил тебе, что солнечная галерея меняется. Новые части света еще не устоялись… не утряслись.
— Не утряслись, — проворчал Аладон и сунул прибор под нос полусонному Саиму, — это, по-твоему, как должно утрясаться? Какое солнце? Какие части света? Забудь и радуйся, что жив до сих пор. Ты знаешь, что это за прибор?
Саим застыл, выпучив глаза на облачко у циферблата.
— Подожди, мы сейчас во всем разберемся. — Но Аладон швырнул шарик ему на колени.
— Ты соображаешь, что за прибор ты нашел? Если доберемся до Старой Прики, отдам за него всех верблюдов и трех тамаципов в придачу. Только молись богам, чтоб они вывели нас отсюда.
Бледная от испуга, Янца опустилась на колени рядом с Саимом.
— Ничего не сделаешь с этой стрелкой. Аладон говорит, что мы вошли в центр урагана. Он вспомнил, что видел похожий прибор на самутийском паруснике. Моряки его используют, чтоб обходить «желтый туман». Аладон говорит, если поторопимся — есть шанс убраться отсюда.
— Какой ураган, боги мои! — недоумевал Саим. — Посмотри, какая благодать. Вода — как стеклышко…
— Для тупых еще раз повторяю, — настаивал Аладон, — мы вошли в ураган. Надо выбираться, пока я помню дорогу.
— Ни за что, — затопал ногами Саим, — я почти у цели. Не смей меня пугать своими лесными страшилками. Я тоже помню дорогу. Отсюда одна дорога.
— Отсюда одна дорога, — подтвердил босианин и посмотрел в глаза Саиму так, что у того мурашки побежали по коже, — прямо. Обратной дороги нет.
— Ты помешался. Это бывает от смены климата. Скажи, если б не этот дурацкий шарик, какую бы ты нашел причину бежать отсюда?
— Послушай, ты, маленький фарианский придурок, здесь нет солнечных галерей, можешь выбросить свои карты. Здесь нет ничего. И нас нет, пока мы теряем время вместо того, чтоб уносить ноги. Мы не найдем здесь даже смерти. Я обещал, что приведу вас в Папалонию. Все…
— Прекрасно! — воскликнул Саим. — Убирайся.
Аладон не заставил себя уговаривать, лишь выдернул из седла свой дорожный мешок, в котором не поместился бы даже трехдневный запас провианта, и бодро пошагал в обратную сторону.
— Что это с ним? — удивился Саим. — Переохладился, что ли?
— Может быть, — предположила Янца, — лесные жители не выносят северных широт, они привыкли к темноте, но если все, что он говорит, правда…
— И ты туда же? Вы что, договорились, пока я спал? Грузимся и вперед, а с этим психом дома разберемся. Нож есть — не пропадет. Пешком дотопает.
— Он и без ножа не пропал бы, — с сожалением ответила Янца, глядя в спину удаляющемуся босианину.
Когда Аладон скрылся за поворотом дороги, верблюдица снова бежала вперед, ритмично постукивая копытами по гладкому камню. Дорога петляла. Пологие уступы мелькали один за другим без малейших признаков цивилизации и растительности, разве что бледные грибы надувались пузырями в мокрых трещинах камня. Новые сутки подходили к концу, и Саим уже искал не выруб, а площадку для следующего ночлега. Дорога выпрямилась, накренилась к воде, взмыла до высокого горизонта.
— Пройдем подъем и заночуем, — распорядился Саим, но с подъема открывался ровный и гладкий спуск. Чем дальше, тем больше дорога становилась похожей на творение рук древних камнетесов, предусмотревших все, от крена на резком повороте до бордюров, расставленных вдоль обрывов. — Или, может быть, пойдем дальше? Зачем время зря терять? — размышлял Саим, разглядывая дорогу. — Что там? — указал он пальцем вперед. — Не похоже на гриб. Будто что-то мелькнуло у обочины. Ты видела?
Янца подняла капюшон.
— Грибная галлюцинация.
— Но оно пошевелилось. Смотри. Разве гриб может пошевелиться?
— Грибная галлюцинация может.
— Нет, это папалонец, говорю тебе. Живой папалонец идет навстречу.
Верблюдица рванула вперед. Пятно у обочины приближалось, и чем ближе — тем больше оно походило на фигуру одиноко бредущего человека. У Саима от волнения дух захватило. Он готов был кричать и махать руками, но идущий навстречу первым поднял руку вверх, что на языке жестов погонщика означало глубокое разочарование. Чем быстрее они приближались друг к другу — тем более понятным становился жест. У обочины дороги стоял Аладон с тем же безумным взглядом, которым он распрощался с экспедицией сутки тому назад.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
