Когда Горбачев в апреле 1988 года полетел в Ташкент и встретился еще раз с Наджибуллой, политбюро уже 1 апреля утвердило план вывода советских войск из Афганистана, которых к этому времени там насчитывалось 109 тысяч человек, 513 самолетов и вертолетов, около 30 тысяч единиц боевой техники и автомобилей. Здесь наконец Горбачев был тверд: «Войска будут выведены к 15 февраля 1989 года. Начнем вывод 15 мая». Решение, которое созрело у Горбачева вскоре после того, как он стал генсеком, начало осуществляться лишь через… три года. Потребуется еще почти год, чтобы уйти из Афганистана.
Уже перед началом вывода советских войск в мае 1988 года Горбачев фактически защищал безнадежно ошибочную акцию политбюро в декабре 1979 года. Решая практические вопросы операции на заседании высшей партийной коллегии, Горбачев 18 апреля 1988 года заявил, что в специальном письме партии по этому вопросу «мы должны сказать, что наши люди не зря отдавали свои жизни…»{1062}.
Не зря… А тогда за что же отдавали? На этот вопрос не смог ответить Горбачев. На него уже ответила история.
Горбачеву явно не хватило здесь характера. Это человек, у которого воля, к сожалению, значительно слабее интеллекта. Иногда он долго ищет компромисс там, где таковой уже невозможен. Все знали, что Горбачев почти до «августовского» (1991 г.) путча до конца пытался сохранить одинаково добрые отношения и с консерватором Лигачевым, и с реформатором Яковлевым. Но это все равно что дружить одновременно с писателями Баклановым и Бондаревым и разделять взгляды обоих. Правда, когда вопрос обострялся до предела, у Горбачева хватало твердости «отрезать», выдать категорическое «да» или «нет». Вот один пример.
В марте 1989 года, когда советские войска уже были выведены из Афганистана, вдруг Шеварднадзе, поддавшись на уговоры Наджибуллы, поставил вопрос о необходимости поддержать шатающийся режим в Кабуле. Вопрос стоял о нанесении с территории СССР бомбовых авиационных ударов по скоплениям моджахедов около Джелалабада. Военные в лице маршала Язова вяло, нехотя, но поддержали министра иностранных дел. И вот тут Горбачев яростно взорвался: «Никакого другого ответа Наджибулле, кроме абсолютного отказа от этих бомбо-штурмовых ударов!» – и тут же приказал направить соответствующую телеграмму в Кабул{1063}.
Думаю, что подлинные причины и последствия этой войны еще подлежат глубокому анализу. Шеварднадзе после своей поездки в Кабул сказал: «Уходя из Афганистана, мы вынуждены признать, что оставляем эту страну в буквальном смысле слова в плачевном состоянии: разрушенные города, кишлаки, голодающая столица, почти полностью парализованная экономика… Сотни тысяч людей погибли…»
Горбачев: «Важно, чтобы этот режим и все его кадры не были сметены дотла… Нам нельзя предстать перед миром в одних трусиках или даже без них… Пораженческая позиция недопустима…»{1064}
Но, что бы ни говорил президент, перед миром мы предстали как страна, потерпевшая крупное политическое поражение, и было не важно – в «трусиках или даже без них»…
Еще одной гранью парадоксальной жизненной методологии Горбачева является его увлеченность какой-то одной идеей, которая вдруг покажется ему панацеей, «ключом» к решению «очередной» важной задачи. Но он не просто увлекался сам, мог увлечь и других, обладая большим талантом убеждения людей, внушения им новой «мессианской идеи». Спустя год-два он мог больше никогда о ней и не вспомнить. Это, конечно, не только от характера личности, а больше от традиционного большевистского понимания роли руководителя в обществе.
Начали «ускорение» социально-экономического развития в обществе, тут же выяснилось, что количественные показатели производства (как у Сталина – «темпы») тут же приходят в непримиримое противоречие с качеством. Кто-то из очередных инициаторов и советчиков, имена которых обычно остаются неизвестными, порекомендовал генсеку резко ужесточить контроль за качеством продукции, «пропустить» ее через «государственный прием».
Идея страшно понравилась Горбачеву. Я однажды присутствовал на крупном совещании в ЦК, когда генеральный секретарь очень горячо и долго убеждал зал, что если решим с проблемой качества, то сделаем наконец «крупный рывок» вперед. А качество нельзя улучшить без усиления роли и количества «надсмотрщиков». Способ нашли, конечно, старый: вводили еще один огромный, многотысячный слой «независимых» государственных контролеров. Опять контролеров…
Приняли закон. С 1 января 1987 года на значительной части предприятий была введена так называемая «госприемка». В течение года более 15 процентов продукции не выдержало элементарного экзамена на качество. Но сразу усилилось недовольство директоров заводов и фабрик, «загудели» рабочие. Они трудились ведь так, как работала вся система. Иначе не могли. Через два года «золотой ключ» к качеству был потихоньку «потерян». Горбачев больше публично не вспоминал об этой панацее.
Затем пришла очередь увлечения идеей перестройки государственных предприятий, имея в виду, как говорил Михаил Сергеевич, «сочетание планового начала и полного хозрасчета, самостоятельности и ответственности»{1065}. Горбачев полагал, что Закон о государственном предприятии откроет шлюзы для «использования непосредственной демократии». Но генсек не учел, что, сохраняя старую социалистическую базу, все верхушечные колебания надстроечных конструкций мало что изменят. «Самостоятельность» предприятий тут же была обуздана уже не планом, а государственным заказом… Бюрократия сразу же взяла реванш.
Горбачев, однако, уже был увлечен новой «демократической» идеей: выборность руководителей. Назрела «необходимость перемен, демократизации процесса формирования руководящих кадров предприятий на основе применения выборных начал»{1066}. По стране прокатилась волна смены многих директоров, управляющих, заведующих под влиянием резолюций и решений общих собраний и «советов трудовых коллективов». На освободившиеся места приходили их заместители, люди той же закваски и школы.
Прошло немного времени, и появились новые идеи, похожие на прежние, что естественно.
Возникла «спасительная» идея о необходимости совмещения должности первого секретаря (обкома, райкома) с постом председателя Совета народных депутатов соответствующего региона. Своеобразный гибрид партийной и государственной власти, но, естественно, под полной эгидой КПСС.
Мне довелось быть делегатом памятной XIX партийной конференции в июне 1988 года. В большом и по-своему интересном докладе Горбачева немало места было отведено обоснованию идеи: первый секретарь партийного комитета КПСС – он же председатель Совета народных депутатов. Здесь генсек также высказал убежденность о необходимости возвращения к «ленинским» съездам Советов, некоторые другие мысли о реформе политической системы в СССР. Многие его рассуждения выглядели убедительно и здраво.
