Так в разнообразных событиях, чувствах и впечатлениях прокатился этот незабываемый день Керенского – а закончился он блестящим выступлением в солдатско-офицерском могилёвском Совете депутатов (60 солдат, 30 офицеров) в здании городской думы. Его встретили, конечно, единодушными овациями – и он взнёсся на помост и тотчас же приступил к речи, каждым свободным жестом своим показывая, насколько новая власть выгодно отличается от старой.
– Товарищи! Русская революция поразила весь мир быстрым темпом своего свершения – и порядком, не имеющим примера в истории! Старая власть, лишённая всякой опоры в народе и армии, сдалась в несколько дней без сопротивления! И они все – в наших руках! Дело реакции проиграно бесповоротно! Но должен последовать справедливый суд, а не мелкая мстительность! Великий народ должен проявить величие и в великодушии.
В такие мгновения – гусиным перышком щекотало Керенского в горле.
– А что мы видим в нашей армии? Она станет ещё сильней, когда до конца осуществится приобщение к гражданским правам! Уже сегодня я вынес самое отрадное впечатление. Офицеры чувствуют себя прекрасно и говорят, что наконец-то нашли своё настоящее место. Они прониклись пониманием психологии солдата-гражданина. Солдаты проникнуты духом верности, чувством долга перед родиной. Дезертирство не только не усилилось, но многие возвращаются на фронт. Генералитет, хотя и не ориентируется в новых формах жизни, но мы не встречаем от него противодействия. Внутри государства – больше нет нам опасности! Но она – от внешних врагов. Если бы немцам удался прорыв – они бы восстановили у нас старый деспотический режим. Но я ни минуты не сомневаюсь, что наша армия грудью защитит завоёванную свободу! Если не исчезнет наш энтузиазм – мы выдержим удар! Солнце свободы всходит – и осветит не одну Россию, но и весь мир, который напряжённо ждёт с Востока своего освобождения!
А дальше – аплодисменты, аплодисменты, энтузиазм не поддавался описанию!
И снова его вынесли из зала на руках. (В сопровождении подпьяневших матросов гвардейского экипажа.)
654
Сегодня в Белом думском зале очередь собираться была рабочей секции Совета. Не так избыточно, как солдатская, двери закрывались и по проходам можно было пробраться, но всё же сидели впритиску и во всех ложах, и на ступеньках. И даже – не курили, обязались так, иногда кто где засмолит – на него цыкнут. Всё это рознилось от солдатских дней, когда стояли даже и во все стороны лицами, и всё висло в дыму. Сегодня, в рабоченный день, и на хорах оставалось место – и там расселась стража арестованных из соседнего коридора, кто-то и до белья раздевшись от духоты, на привольи чай пили.
А Екатерининский зал по соседству грохотал от пришедших там сейчас моряков.
На родзянковскую вышку, на фон опустошённой императорской рамы, уверенно взошёл полноватый Богданов. Он теперь стал ходить с портфелем, что, при упитанном белом лице, придавало ему и министерскую солидность. И перед подъёмом на трибуну снимал, совал в карман пенсне, нужное ему только для бумаг. Энергично постучал по пюпитру (родзянковский колокольчик за эти дни украли) – уже и стук его и манеру знали, и сразу слушали. За три недели уже привык Совет к Богданову и Богданов к Совету, управлялся с ним оборотисто, и доводов его слушались, он и был тот главный, кто приносил из Исполнительного Комитета директивы, а здесь превращал в решения. По умелости, бодро надеялся он и сегодня справиться, хотя понимал, что дело окажется потрудней.
– Товарищи! – сильным голосом подал в тишине. – Сегодня нам предстоит два вопроса. О положении работ на заводах – но это потом. А раньше нам надо обсудить некоторую перестройку работы самого Совета. Исполнительный Комитет пришёл к выводу: в таком виде, как мы существуем, мы больше существовать не можем. Теперь в Совете две тысячи солдат и восемьсот рабочих, – это слишком много, на общих собраниях решение вопросов может быть непродуманное. Простое голое поднятие рук – это не решение. Как теперь изменить положение вещей? Это называется – реорганизация. В теперешнем составе Совета много наслоений, ибо он сложился стихийно. Наш Совет рос на случайных основаниях. И пришлось разбиться на отдельные солдатские и рабочие собрания, у солдат своя Исполнительная комиссия, тоже 107 человек. Так работать нельзя, это слишком громоздко.
Солдатская аудитория – много бород, здесь – ни одной, самое большее – усы у третьего, а то бриты. Сквозь солдатские дремучие бороды нескоро проникает речь оратора. А тут, с рабочими, поостерегись, их всё же (сами же) годами приучали к сходкам и речам. И лица у них – размысливые, честно серьёзные, и пришли они – понимать, и торжественный парламентский зал приосеняет им важности. Тут – поосторожней, через каждую фразу – и успокаивать. (А начали с рабочих, потому что перестройка ущемит солдат побольше.)
– Но, надо сказать, хотя состав Совета и случайный – он сохраняет полное единство. Нам нельзя ломать эту махину. Нельзя сказать – распускаем и созываем новый. Мы всё-таки связаны друг с другом, рабочие с солдатами, и через Исполнительный Комитет. Мы росли стихийно – но рвать эту связь нельзя. Этот аппарат нельзя уничтожать. Наша задача – связать эту махину, чтоб она представляла сильное гармоническое целое. Хотя мы считаем, что три тысячи человек работать трудно, всё же вопрос слабо освещён. Но Совет распустить нельзя. Он должен сохраниться, только его роль должна быть точно определена.
Пока сходило ничего. Но слушали – не безразлично, кажется, начиная подозревать и подвох.
– И вот я доложу проект сегодня на вашей секции, завтра на солдатской. Впредь Совет должен намечать общую линию. А разрабатывать эту линию при таком большом количестве членов нельзя. Кроме того, есть случаи торжественные, например, обращение к полякам, когда нужен весь Совет. Разработка же и принятие решений и постановлений должна лежать на рабочем органе. И мы предлагаем такой создать: Малый Совет Рабочих и Солдатских депутатов, не больше пятисот человек. Теперь момент спокойный, не как 27 февраля, и выборы могут быть произведены закономерно. Выбирать депутата не на полтысячи, а на две тысячи человек. И солдат – не от каждой роты, а от батальона, полка. А ещё в Совете отдельно должны быть представлены партии. И профсоюзы. Мы ценим организации. Возьмём депутатов и из ремесленного пролетариата. А из торгового пролетариата – только нижние слои, они стоят на страже демократии. А верхняя часть настроена буржуазно. Итак, старый Совет не уничтожается! – который раз оговорился он, хотя ж никто ещё этого ему не кинул, но промахнулся языком, назвал Совет не Большим, а сразу старым, – его задача – разработка общей линии и вотирование торжественных актов.
Теперь зашевелились. Только радости и поддержки в движении не было.
– А Исполнительный Комитет??! – крикнули, даже из разных мест.
Этого Богданов и ждал, самое больное место, осторожно его обойти – не допустить и мысли переизбирать Исполнительный Комитет.
– Исполнительный Комитет, товарищи, избран ещё 27 февраля…
– Временно! – крикнули.
Помнили…
– Сперва решили, что он будет состоять из девяти рабочих, девяти солдат. А потом ещё присоединялись партийные депутаты. Да, он сложился несколько стихийно. В нём сейчас 37 человек, из них далеко не все бывают на собраниях. И мы предполагаем доизбирать туда рабочих и солдат. – (И не собирались.) – Но сейчас надо думать, как реорганизовать Большой Совет.
Богданов ждал сразу большого шума, но если быстро бы проявился – быстро его и приглушить. А тут разрабатывалось медленно. Оттуда и отсюда стали выкликать вопросы:
– Так – депутатов в Малый Совет – новые выборы? Или – из этих, из нас?
– Новые! – уверенно ответил Богданов. Потому что так говорили на Исполкоме. А сам сразу и подумал: ошибка, вот тут надо было и уступить.
– А остальным – чего ж? – забеспокоились ещё в нескольких, справа, слева, высоко, и внизу. – К станкам?
Их ведь, этих заседающих, освободили от работы.
– Да, товарищи, а что ж, с работой у нас плохо. Но Большой Совет время от времени будет собираться.
– А – топлива нет, какая работа?…
– А районные советы – будут?…
– А Малый Совет – будет выбирать свой Исполнительный Комитет?…
Ишь, куда заваливают! Нет-нет:
– Исполнительный Комитет остаётся от Большого, мы туда довыберем. Малый Совет не избирает своего Исполнительного. Так, товарищи, давайте организованно выступать, но покороче! – гнал Богданов.
– Не покороче! – распалялось в зале. – Вопрос важный, сокращать времени нельзя!
Стали выкликать и фамилии – и записываться. И быстро записалось больше двадцати человек. Таких прений Богданов допустить не мог: чем дольше прения – тем больше проигрываешь, уж он знал. Но уже шёл первый – с завода Паля, и уже с привычками и словечками оратора:
