– А я вас не боюсь!
Но сам-то уже понял, что не справился, что прения проиграны и надо не голосовать, а откладывать на следующий раз.
Десять-пятнадцать минут покричали, разрядились, угомонились – выбрал Богданов на глаз и дал слово белокурому парню с Трубочного.
– Я высказываю против посылки нас на места. Это значит – распылить силы, а нам надо быть в единении. Такая посылка будет громаднейшим ущербом. Чтобы не был громадный состав – так Малый надо выбирать из нас же, зачем же со стороны ещё набирать? А если уж со стороны – так пусть Малый Совет будет со всей России, ото всех разных городов и губерний. А то ведь нас и так считают Всероссийским – так вот. Не нам туда ехать – а пущай сюда едет провинция. Мы, Петроград, своё дело и сделали – теперь пущай делает провинция!
Пришлось Богданову опять вмешиваться, разгребать свою восьмисотную неразбериху:
– Нет, товарищи, это неправильно! Хотя мы и петроградские, но волею судеб мы и так уже всероссийские. Мы только формально именуемся Петроградским Советом – а сила у нас на всю Россию. И возможно, нас и так признают всероссийским.
А гуща ему – нового оратора вытолкнула, тоже кудрявого, молодого:
– Мы выбраны сюда решать вопрос – а получается, что знакомимся с готовым докладом. Надо раньше оповещать! Совет рабочих депутатов спаялся – и уничтожить его не дадим! Когда девятый вал прошёл – так мы уже и не нужны – и «выбирайте новых»? Мы распустить себя – никак не можем! Мы выбраны совсем не случайно, а вполне разумно. Да к чему нам новые выборы, зачем нам новые? Придут новые – мы должны их знакомить с делами снова. Среди нас тоже-ть нет буржуев! Да, разбирать при трёх тысячах трудно, – а ежели разойтись по комиссиям да по подкомиссиям – так и нет никого. Да вон, пулемётчики из Народного дома уходят – щекатуры обсвежат, да и занимайся! Хотя б и были у нас недостатки, но в такое ответное время распускать нас недопустимо! Выбирать новых членов Совета – это только внесёт путаницу. И зачем нам Москва и другие города? Если мы их пустим сюда – так они начнут нами управлять. Это мы – сбросили иго, мы и должны Россией управлять! А они – пусть присылают людей для связи. А подчинить себя мы никому не позволим! Ежели нужно выбирать Малый Совет – то и выбрать из сидящих здесь, и всё!
Ну, поднялось! – вой. Вставали, кричали, руками махали, выходили, ещё такого Совет не помнил. Сейчас оборвать прения – нельзя, всё проиграно. Сразу не прошло – теперь другой вариант: дать им много часов говорить, сами разбредутся и запутаются. В растянутых прениях толпа всегда запутывается и ослабляет сама себя, мысли расползаются, разделяются – и тут-то снова её можно взять сильной рукой.
– Куда вы уходите, товарищи? – перекрикивал Богданов, приложив раструб к губам. – Вопрос очень важный, продолжаем свободные прения, никто вам ничего не навязывает!
Уселись и опять продолжали.
Теперь – от Розенкранца:
– Да, товарищи, наш Совет выбран стихийно – но и надо издать директивы, чтобы не было заявлений, что мы неправильно избраны и наши решения неправильные. А раз демократическая республика – так сделать пропорционально тысячам. На нас смотрит вся Россия, и авторитетность наша увеличится, если будут представители от других городов. Тут ругали буржуазию – а что? Привлечь и её в Совет рабочих депутатов. – (Загудели, закричали недовольно.) – Её будет немного, но мы ещё больше поднимемся в глазах. Нужно привлечь в Совет и умственные силы. А если возникнет конфликт Большого Совета с Малым – - так кого население будет слушаться? Они будут считаться правильно избранные? Они будут – всё, а мы – ничто? Нет, так не пойдёт.
А следующий повёл ещё загибистей:
– Я предложил бы лучше – удалить Исполнительный Комитет, а вместо него и создать Малый Совет с подкомиссиями. Мы в первый день революции избрали Исполнительный Комитет на три-четыре дня, а он остался постоянным, это нежелательно. Всё захвачено в руки кучки посторонних людей!
– Этого никто вам не разрешит! – бомбил Богданов по кафедре. – Исполнительный Комитет – не посторонние, а состоит из рабочих и солдат! И из политических партий!
– Здесь говорят массу пустых слов! Вопрос тонет в словах! – взывал следующий, подмеченный зорким Богдановым, взятый на поддержку. – При чём тут Исполнительный Комитет? Обсуждается Совет! На нас устремлены взоры всей России! Мы сейчас должны реорганизоваться. Но мы никак не можем сговориться.
Теперь кого своих знал в лицо, так их бы вызывать – но рук не тянули.
– Исполнительный Комитет и так делает всё возможное в интересах революции! Мы только можем ещё расширить Комитет борцами за благо. Конечно, они перегружены работой, и надо их пополнить! Надо согласиться с предложением докладчика. Нас никто не упраздняет. Но Малый Совет будет продукт обдуманного решения. Эти люди не будут лишними, раз они выбраны!
– Так ежели нас уже много – зачем же ещё выбирать?! – волновались с разных мест.
Свои, проверенные, не тянулись, а какого-то глупого кудлатого Богданов выделил – и дал ему слово. И – не ошибся намётанный глаз. Кудлатый завёл, как и не слышал предыдущего, вот это и надо:
– Я хочу сказать: в настоящее время автомобильное дело на краю гибели, а мы тут чёрт-те что обсуживаем. Автомобили принесли большую пользу революции. Но каждая комиссия старается захватить над ними власть. А нас в комиссию не приняли. И людям дают право распоряжаться. А я говорю от пяти тысяч шоферов. Мальчишки разбивают автомобили. Тогда их – в мастерскую, а после починки уже худшего качества. И разве можно ограничивать движение автомобилей записками? Вот офицеры и развозили женщин, вместо прокламаций к Учредительному Собранию. Мы – погубим эту промышленность! Надо уничтожить пропуска…
Такой шум поднялся – не дали ему больше говорить. Но сделал своё: одно острое выбил другим острым.
Недалеко от входной двери, сбоку, сидел и волновался Гвоздев: он видел, что страсти разожглись, прения затягиваются – и всё меньше оставалось надежды сегодня же обсудить с успехом состояние заводов и убедить эту разгневанную массу ещё и в чём-то другом против её сочувствия, как можно было бы на холодную голову.
За недели революции, он заметил, это было не первый раз: или пустяк, или раззадорина захватывали всё внимание и силы людей – а главное рушилось.
Происходило безумие: не то что с петроградскими автомобилями – но обрушивалась вся оборонная промышленность в разгар войны – и свой брат-рабочий не хотел внять и отозваться, – чего же ждать от исполкомовцев? И если уж сам Совет тоже не направит…
Тут он услышал – за дверью прошли по коридору к Полуциркульному с радостными громкими голосами, будто что-то нашли редкое. В зале Гвоздеву делать было пока нечего – и он подался посмотреть, кто это там, что.
В двери Полуциркульного входили, толпясь, и от задних Козьма узнал: вот, приехали из Иркутска Церетели и Гоц, сейчас будут говорить!
Лидер социалистов во 2-й Думе, Церетели пробыл в Сибири 10 лет – и Козьма, простым ещё рабочим, никогда его близко не встречал. Хотя вот переписывался с ним недавно. Теперь он увидел на помосте рядом с Чхеидзе, Чхенкели и другими исполкомовцами очень высокого, стройного молодого грузина, в пальто, сильно чёрного волосами, усами. Приветственные речи приехавшему были уже произнесены на вокзале или на ступеньках Таврического – теперь отвечал он сам.
Он стоял как тополь. Говорил с улыбкой. В улыбке его было – ненаигранное, но смягчённое страдание пережитых лет. Говорил с паузами между фразами, с большим значением выбирая слова:
– Кончились мрачные годы реакции. Пробил час для полного торжества демократии! Ваш подвиг был и в том, что вы остановились вовремя: вы поняли, что идёт революция буржуазная и ещё не настал момент для конечных задач пролетариата. Которые и нигде ещё не осуществлены. Вы не стали навязывать событиям свою волю – но лишь толкаете буржуазию на путь революции. И хотя 4-я Дума была построена на костях 2-й – мы готовы забыть Временному правительству прошлое и поддерживать его.
Грозно повёл высокой головой:
– Но если правительство станет на путь компромиссов – мы низвергнем его в прах!
Вздохнул. И – задушевно:
– А самое главное, самое главное: кончилось наше собственное разделение. Мы больше не будем раскалываться на меньшевиков и большевиков, мы будем – единая социал-демократия!…
655
А говорят о возможной поездке через Германию – все и много. И несколько эмигрантских комитетов и все партийные направления просили Гримма вступить в переговоры с немецким послом Ромбергом. (Как Мартов предложил – за каждого эмигранта освободим пленного немца.) Отлично, отлично, план Мартова работает!
Гримм – взялся! (Ещё лучше.) Но он не только вождь Циммервальда – он и член швейцарского парламента, и такой шаг ему неблагоразумно делать без сочувствия правительства, например, министра иностранных дел Хоффмана. (И если Гримм взялся – значит, консультация была, заметим. А почему бы Швейцарии быть против? Швейцарии и самой бы неплохо эту шумную банду отправить. Швейцария сама стеснена войною со всех сторон.) Гримм ходит и ходит к Ромбергу, он ведёт переговорыабсолютно-секретные, чтоб не проникло в печать, чтоб не опорочить швейцарский нейтралитет, – но главным представителям каждой партии (Натансону, Мартову, Зиновьеву) он-то сообщает. Мы – знаем.
