как растение — проклюнется сквозь любой слой пепла, прорастёт сквозь любой слой асфальта, потянется к яркому солнцу за живительным теплом и витаминами.
В чудом уцелевшем доме с огромным подвалом на девять подъездов неизвестные граждане организовали баню. Сквозь узкие щёлки цокольного этажа солнечный свет с трудом пробирался до обнажённых тел в клубах густой пар. Краска на стенах облупилась, полоток трусился бетонной крошкой, и даже если кому-то на голову падал кусок размером с телефонную трубку — всем плевать. Люди пришли смыть с себя городскую грязь. Городскую болтовню оставляли снаружи. Придёт день, когда бетон станет рыхлым как снег, а все пронизывающие его как сосуды кожу арматурины сгниют от влаги и превратятся в подобие древесной стружки. Вот тогда дом и сложится, погребя под своими руинами толпу чистых людей. Как на противоположной улице. Как через два дома. Как в конце дороги.
Но никакой пар, влага или стихийное бедствие не справится лучше со сносом дома чем снаряд. Но на удивление тяжёлые стальные птицы не пикируют в крышу банного дома. Наверно, чистых людей хранит сам Бог! Или владельцы бани, берущие с каждого грязнули мзду. Поговаривают, что на границе той самой черты, за которую смертным путь запрещён, видели людей с лицами в точь-точь погожими на лица владельцев банного комплекса.
Да и кому какое дело. Душа радовалась чистому телу, а тело — горячей воде.
Никто даже не спрашивал откуда горячая вода. Люди молча раздевались, набирали ковшик с горячей водой из общей бочки и омывали свои тела в углу или вдоль стены, прижав к груди самое ценное. Здесь, в душном подвале, где по стенам стекали капли конденсата и вечно воняло сыростью не было даже кабинок из полупрозрачного целлофана. Здесь не готовили раков и не разливали холодное пиво. Сотни ковров, устилающих подвальный пол банного комплекса, постоянно были влажными и холодными. Две дощатые лавки вдоль пары необъятных чугунных труб, ползущих по холодному бетонному полу — все наши блага.
Вы когда-нибудь мылись в подвале многоквартирного дома в окружении голых жильцов, на лицах которых читалась ненависть и злоба к тем, кто вставал ближе, чем на метр?
Когда пластиковая бутылка матери набиралась химическим коктейлем наполовину, а мыльных огрызок хватало, чтобы заткнуть рот вопящему человеку, мы шли мыться. Как правило раз в неделю. Мать хотела чаще, но мы были не единственными людьми, кто обшаривал квартиры в надежде найти хоть что-то ценное. Настолько ценное, чтобы тебе разрешили помыться в окружении таких же грязных людей, как и ты.
Мы раздевались наголо, оставляя на дощатой лавке ненужные вещи. Когда в дом влетала ракета, взрывная волна выбрасывала из квартир всё, что стояло у стен. Улицы были завалены настенными полками, телевизорами и шкафами. Чёрные пиджаки, зелёные платья, синие рубашки, голубые галстуки, жёлтые трусы, красные носки и рваные джинсы усеивали заасфальтированный тротуар, развевались на ветру зацепившись за ветки деревьев, текли по улицам в бурных потоках сточных вод. Одежда была на каждом углу, её хватало как воздуха. Жаль, что воздух никем не ценился. Ценились лишь редкие вещи. Жадность — мать преступности.
Воровали всё, кроме одежды. Приходилось забирать с собой даже бутылку с питьевой водой. Это была так неудобно. Приходилось постоянно следить за пакетом и рюкзаком, внутри которого лежала вся наша жизнь. Будущая жизнь. Прошлую завалило битым кирпичом и молотым бетоном. Мать набирала ковшик горячей воды и полевала меня, пока я голый неотрывно следил за вещами. Я помогал ей, она — мне. Она мыла голову — а я всё следил.
В тот день из-за обилия желающих очистить свои тела от пота, в баню пускали не всех. Но нам повезло — нас пропустили. Клубы пара валили из четырёх металлических бочек в центре подвала. Лавочку оккупировали голые женщины и мужчины, старательно упаковывающие свои драгоценные вещи в пластиковые пакетики. Кто-то уже мылся у стены, кто-то забился в угол и сидя на корточках смывал с головы мыльный раствор. Здесь никто не общался. Все смотрели друг на друга, но рты не открывали. Мы молча нашли свободное место, разделись.
Чтобы встать в очередь к бочке, нужно забрать освободившийся ковшик. Если освободился ковшик — освободилось местечко у стены. Всё просто, всё логично, никто не будет тереться о твою спину своим членом, или когда ты резко обернёшься — носом не уткнёшься в глубокий пупок на огромном волосатом брюхе. Наш комфорт построен на фундаменте дискомфорта.
Очередь есть очередь.
Всё просто, всё логично.
Та старая женщина, похожая на обваливающуюся песчаную гору шла по головам. Огромные толстые ручища с обвисшей кожей с силой распихивали тощих мужчин словно они были высокой травой на дурно пахнущем болоте. Она никого не замечала перед собой. Её тяжёлые ступни с гнилыми ногтями выдавливали всю влагу из ковра. Ягодицы, напомнившие мне две смятые подушки, могли перетереть любого, кто попадёт в эти массивные жернова. Она была как танк. Хотелось кинуть мину ей под ноги, но никто не решался. Если кто и заикался про очередь, то массивная фигу с грузным пузом до колен обрушивалась на наглую выскочку со словами:
— Я пенсионерка! Мне можно без очереди! — и тут же добавляла: — Воры! Ничего нельзя оставить без присмотра!
Золотые серьги в обвисших мочках дергались в такт её слоистому подбородку с прорезавшимися седыми волосами. Вокруг неё витал тяжелый запах пота и фекалий. Спорить нет смысла.
Уже тогда её вид вызывал у меня отвращение. Но это было только начало.
Встав в начало очереди, она с гордость ухватилась за освободившийся ковшик. Когда её уродливое тело двинулось в ближайший угол, я неотрывно следил за ней. Наблюдал за её пошатывающейся походкой, смотрел, как переваливаются из стороны в сторону опущенные плечи, несущие на себе круглую голову с засаленными седыми волосами, облепивших жидкими локонами кожу на затылке до шеи. Она шла в угол, гордо держа в правой руке ковшик с горячей водой. И всё. Больше в её руках ничего не было. Ни мыла, ни шампуня, ни еще чего, чем бы она принялась усердно растирать своё пропахшее временем тело. Любопытство заставляло меня следить за ней. Я мучался, но понимал, что скоро увижу разгадку. Она не могла просто взять и вылить на себя воду. Слишком дорогая цена уплачена, для омовения складок лишь одной водой.
Когда её тело заняло обширную площадь в тусклом углу, я не отрывал глаз. Продолжал смотреть, с любопытством наблюдал, как она разворачивалась к нам лицом. Как придерживала ковшик, но
