надо.
– Дай ее мне, – сказала я.
Корзина оказалась тяжелой. Вот уж не думала, что она столько весит.
Я поставила корзину на могильную плиту и подняла крышку. Внутри что-то зашевелилось, легко заскользило и стало подниматься вверх.
Я взяла змею в руку: толстая, на ощупь холодная, скорее темная, чем светлая. Она быстро двигала раздвоенным язычком, то высовывала, то прятала его и казалась вполне послушной.
Я медленно извлекла ее из корзины. Змея была длиннее, чем я предполагала, – длиной в размах моих рук. А когда ее хвост вывалился наружу, в корзине зашевелилось что-то еще. Накт прислал двух кобр, на всякий случай.
– Ну, вот она, – промолвила я, глядя на змею.
Ее темные глаза встретились с моими, язык то появлялся, то исчезал.
Я подняла ее выше.
Мардиан, Ирас и Хармиона не смогли совладать с собой и содрогнулись.
– Госпожа! – начала Хармиона, но возражения так и увяли на ее губах.
Змея казалась вялой. Ее голова лежала на моей ладони спокойно, словно это домашнее животное вроде моей любимой обезьянки. Но времени у нас оставалось мало. Октавиан уже получил мое послание и все понял.
Я шлепнула кобру по голове. Она дернулась, зашипела и расправила знакомый по стольким изображениям и по моей собственной короне капюшон. А затем – так быстро, что я не увидела самого движения, – совершила бросок. Укус пришелся в руку, ядовитые зубы погрузились в мою плоть. Похоже на укол пары иголок или тонких булавок.
Ну, вот и все. Теперь остается только ждать. Какое огромное облегчение.
Впрочем, нет, еще не все.
Мне осталось дописать несколько строк, завершить свиток. Укушена левая рука, так что я успею. Правда, руку уже покалывает, пальцы холодеют и отказываются повиноваться, словно они не мои. Онемение распространяется быстро. Это не настоящая боль, нечто иное. Но оно уже начинает действовать на мое сознание. Я ощущаю, как мною овладевает безразличие более смертельное, чем любая боль. Почему же я сопротивляюсь ему? Почему не поддаюсь убаюкивающему зову? Почему зову боль, чтобы завершить задуманное?
Потому что я – царица. И моя воля сильнее боли. Я буду делать то, что должна, до последнего мгновения. Я закончила свиток и теперь вверяю его Олимпию. Пусть моя история сохранится и правда обо мне переживет меня. Нелегко расставаться с миром. Я делала для него все, что могла, служила ему, любила его всем моим существом. Исида, твоя дочь идет к тебе. Прошу тебя, раскрой свой покров и осени меня им. Раскрой объятия своей дочери! Мой путь к тебе был таким долгим.
Я чувствую, как что-то тянет, тащит меня вниз. Все, я закрываю тебя, мой свиток. Прощайте. Vale, как говорят римляне. Мы расстаемся. Помни меня. Живи тысячу, десять тысяч лет, и тогда я проживу столько же.
Успокойся, мое сердце. Повинуйся мне и остановись.
Ибо я свершила свой путь.
ЗДЕСЬ ЗАКАНЧИВАЕТСЯ ДЕСЯТЫЙ СВИТОК
Свиток Олимпия
Глава 1
Глупец! Какой же я глупец! Все эти месяцы я ничего не подозревал, ничего не замечал. Не могу поверить, что я так обманут! Но не был ли твой путь лучше моего? Что мог я предложить тебе? До чего же мне стыдно: оказывается, я знал тебя гораздо хуже, чем воображал. Возгордившись собственным чувством ответственности, я вообразил, будто способен держать события под контролем, – вернее (смотрите, даже здесь я выставил себя дураком!), я боялся начать действовать и тем самым подтолкнуть нежелательную развязку. Я застыл, как скала, и мнил себя мудрым и сильным, тогда как в действительности все это стало лишь помехой, вбитым между нами клином.
Солнце садилось, и я заканчивал ужинать, когда ворвались солдаты. (Почему, зачем пишу я эти строки? Как будто ты не знаешь всего этого, как будто ты не видела? Я так стремлюсь успокоить себя – еще одна глупость!) Их было трое – здоровенные парни, казавшиеся еще более устрашающими из-за своих тяжелых панцирей и высоких шлемов. Один из них схватил меня за плечо и встряхнул так, что едва не выбил мне зубы.
– Жалкий грек! – заорал он. – Мерзкий, лживый, вероломный грек!
С этими словами он швырнул меня в стену с такой силой, что я отлетел и упал ничком на пол. Солдат схватил меня за шиворот, поднял и, выкрикивая оскорбления и угрозы, принялся опять трясти и колошматить о стену, пока я не свалился ему под ноги и меня не вывернуло прямо на его сандалии.
– Ты это сделал, ты должен и исправить!
– Отпусти его, Аппий, – сказал другой. – Что толку, если умрет и он?
– Он непременно умрет, если все не исправит!
Услышав «умрет», я все понял. И как ни странно, почувствовал облегчение.
(Зачем я противился этому? Зачем заставил тебя выбрать столь экзотический способ?)
– Царица – она… Ты должен спасти ее! – вскричал Аппий.
Видимо, он был у них командиром.
– Где она? Что с ней? – спросил я.
Прекрасные вопросы, не правда ли?
– Сам отлично знаешь! – рявкнул римлянин. – Ты же это устроил.
Он схватил меня за руку и потащил к двери. Другой солдат подгонял меня, уткнув в мою спину острие кинжала. Как будто я нуждался в понукании.
Когда мы добрались до мавзолея, перед ним клубилась многолюдная толпа, но вход охраняла стража. Люди порывались заглянуть внутрь, но солдаты отгоняли их, наставляя острия копий. Когда внутрь повели меня, толпа почтительно расступилась, а караульные отошли в стороны, давая дорогу.
В тусклом свете мне удалось разглядеть, что внутри тоже толпятся люди, но их для меня уже не существовало: я видел только тебя!
О, мне следует тебя поздравить. Свой уход ты обставила идеально, с блеском, как и все, что бы ты ни делала. Возможно, даже с бóльшим блеском; возможно, все предыдущее представляло собой лишь подготовку к этому шедевру.
Ты лежала на широкой крышке твоего саркофага, недвижная как камень, облаченная в церемониальные царские одеяния, с короной на челе, скрестив на груди руки, сжимающие символы власти фараонов – жезл и цеп. То, что ты мертва, окончательно и бесповоротно мертва, я увидел с первого взгляда. Надежды на спасение не было.
Несмотря на это, я устремился к тебе под взорами римских солдат. Они смотрели на меня как на мага, коему ведомы тайны жизни и смерти. А на деле я был лишь несчастным механиком, способным чуть-чуть приоткрывать врата потустороннего мира, да и то изредка, когда на то есть соизволение богов.
Должен сказать (если теперь это имеет хоть какое-то значение), что ты
