в наше путешествие.
– В Рим? – спросил Мардиан, иронически скривившись, но достаточно громко, чтобы его услышали за дверью.
– Да, мы смиренно отправимся в Рим, – ответила я, улыбаясь. – Все вместе.
– В таком случае надо приступать к подготовке, – заметила Ирас.
– Да. Помоги мне выбрать наряд. Подходящий для самого важного события в моей жизни.
Я была благодарна Октавиану за то, что он прислал мне всю мою одежду: нам есть из чего выбрать. По крайней мере, есть чем заняться в оставшиеся часы.
Хармиона молча доставала платье за платьем, встряхивала, расправляла и, подняв за плечи, показывала мне. Она только что закончила их складывать – как оказалось, напрасно. Жаль, но это мелочь, лишь сопутствующая настоящей печали.
Сколько раз я проделывала это? Сколько раз выбирала наряд перед пиром или приемом? С каждым из платьев связано какое-то воспоминание, каждое хранит отголосок какого-то события, но ни одно не соответствовало тому, что мне предстоит.
Шуршащие, шепчущие шелка, переливающиеся цвета: белый, желтый, папоротниковый, маковый, синий, как море у подножия маяка. Каждый наряд в свое время дарил радость моему сердцу, но ни один не подходил для… для этого. Мне было нужно то самое платье, в котором я в последний раз предстала перед Исидой.
– Вот!
Оно было там, ни разу не надетое после того дня. Ярко-зеленое – столь яркое, что рядом с ним изумруды показались бы грязными, а трава – тусклой. Неистово-зеленое, как зелены поля Египта, сияющие на солнце под благосклонным оком Ра.
Зеленый казался мне наиболее египетским из цветов: это цвет Нила, цвет его крокодилов, его папируса. Даже само имя Уаджет, священной богини-кобры Нижнего Египта, означает «зеленая».
– Надену это.
Я потянулась и взяла платье из рук Хармионы.
Оно было сшито из мягкого тончайшего шелка и имело низкий квадратный вырез. Превосходно. Подходит для широкого золотого ожерелья, в каких изображены царицы на росписях в древних усыпальницах.
– А как причесать твои волосы, госпожа? – спросила Ирас.
– Как-нибудь попроще, ведь прическа будет скрыта короной.
– Да, чем проще, тем лучше, – согласилась она.
– Надо послать за лучшими маслами, притираниями и благовониями, – сказала Хармиона. – Все должно быть самым лучшим. Ты должна быть хороша, как никогда.
– Октавиан предоставит все, чего я ни попрошу. Давайте составим список, чтобы у него было время прислать то, что нужно, до завтрашнего вечера.
Стемнело, и явился Октавианов Эпафродит, чтобы зажечь лампы. Мы очень любезно приветствовали его. Он смущенно улыбнулся и пожелал нам приятного вечера.
– Ужин скоро принесут, – сообщил он. – Надеюсь, вам понравится.
– Мы не капризны и вполне удовлетворимся тем, что получим, – ответила я.
– Вот так вам будет уютнее, – промолвил он, а потом, чуть помолчав, добавил: – Что же до твоего прошения, царица, то ответ будет дан скоро.
– Как я понимаю, император позаботится об этом лично?
– Он не забудет, – заверил Эпафродит.
Ужин закончился, блюда унесли, а мы продолжали сидеть молча. В эти последние часы нам нечем было занять время, а торопить его вряд ли стоило. За окном уже совсем стемнело, а проникавшие в комнату порывы ветра заставляли плясать огоньки лампад. Снаружи доносился плеск волн о набережную, и гавань словно призывала: «Спешите ко мне. Берите ваши лодки, покачайтесь на моих волнах».
Наверное, влюбленные парочки, компании друзей, молодежь да и просто свободные горожане, имевшие досуг и желание отдохнуть на воде, внимали этому зову.
Да, город остался свободным. Что касается моих детей, то они унаследуют надежду, как я получила ее от своего отца. Во всяком случае, я сделала для этого все возможное. А Цезарион – где он? Надеюсь, на пути в Индию?
Так или иначе, я сделала все, что от меня зависело. Полностью. Один сын отбыл в далекую страну, остальные дети отданы под покровительство победителя. Было только два пути. Хочется верить, что хоть один из них приведет к удаче.
Мы легли в полной темноте, словно и на самом деле спали. Я растянулась на постели, как Нут, небесная богиня, каждый вечер проглатывающая солнце и поутру рожающая его заново. Под собой во всю длину кровати я чувствовала гладкую простыню.
Как близок сегодня Древний Египет. Он парит надо мной, как Нут, он раскрывает мне свои объятия. В нашу последнюю ночь боги склонились к нам и удостоили нас своего прикосновения.
Рассвет. Рассвет. Рассвет десятого дня, последнего дня. Десять – священное число, имеющее для меня особый смысл. Моих свитков десять – это символично. Эти десять свитков останутся после меня, а значит, моим недругам не удалось лишить меня всего.
– Разрешение дано! – провозгласил с порога сияющий Эпафродит. – Я счастлив сообщить, что император милостиво позволил тебе, в соответствии с поданным прошением, покинуть дворец и посетить гробницу благородного Антония. Он лично распорядился поставить подобающие случаю блюда для поминального пира и обеспечить надлежащую охрану. Он сожалеет, что не может присутствовать лично, но просил сообщить, что мысленно разделит твою трапезу.
Я склонила голову и заявила, что искренне благодарна императору.
– Кроме того, он шлет тебе корону, драгоценности и прочие царские регалии, чтобы ты могла выбрать облачение и украшения по твоему усмотрению. Их уже несут сюда.
Эпафродит бойко поклонился.
– А как насчет масел и благовоний? – осведомилась Хармиона.
– Разумеется, распоряжения отданы, все будет доставлено.
Итак, мое прошение милостиво удовлетворено. Правда, милостивый Цезарь забыл уведомить меня еще об одной «милости» – о намерении отправить меня в Рим в качестве трофея для своего триумфа. Но это, конечно, исключительно по недосмотру.
Ну вот, время настало. Я совершила омовение – долго и неподвижно лежала в бассейне с теплой ароматизированной водой. Волосы я вымыла дождевой водой и прополоскала душистой жидкостью, доставленной из Гелиополиса. Ирас расчесала их и оставила на время распущенными, позволив им высохнуть.
Мы открыли ларец с драгоценностями. Все украшения лежали там, Октавиан не забрал ничего. Вот великолепный драгоценный воротник со вставками из сердолика, лазурита, золота и бирюзы – он закрывает шею, опускаясь ниже плеч. А вот ожерелье, подаренное на свадьбу, – фантастическое переплетение золотых листьев.
– Надену оба, – сказала я. – Почему бы и нет?
Действительно, почему бы и нет?
Мой головной убор составили два священных символа: пернатый гриф Верхнего Египта, чьи крылья прикрывали мои щеки, и обвивающий чело урей – священная кобра Нижнего Египта, расправившая капюшон и изготовившаяся к броску.
Я уже чувствовала себя отдалившейся – от Ирас, от Хармионы, от Мардиана. Неспешное облачение в царский наряд, изобильно украшенный талисманами и символами власти, постепенно преображало меня в нечто иное, отодвигая даже от тех, кто способствовал этому преображению. Когда оно
