и встал. Затем он взял со стола записку и сунул ее под нос месье де Корбалю, так что его левая рука оказалась не более чем в трех дюймах от правой руки виконта, в которой тот сжимал пистолет.
— Прочитайте, — отрывисто бросил он Корбалю.
Месье де Корбаль на какую-то долю секунды опустил взгляд, но в то же мгновение листок бумаги почему-то дрогнул и упал вниз и, прежде чем он сообразил, что происходит, пальцы Шовиньера сомкнулись у него на запястье и резко вывернули державшую пистолет руку. Он увидел, как правая рука депутата проворно скользнула за пазуху, где во внутреннем кармане у него был спрятан пистолет, и услышал его насмешливый голос:
— Я думаю, фокус удался, мой дорогой ci-devant. Фортуна всегда улыбается тем, кто умеет ждать.
В следующую секунду комната содрогнулась от грохота выстрела, и резкий, звонкий смех Шовиньера замер у него на устах. Его пальцы, мертвой хваткой державшие запястье виконта, бессильно разжались. Он покачнулся, оперся плечом о стену, и рука, которую он прижал к левому боку, окрасилась кровью, обильно струившейся из-под пальцев. Он попробовал выпрямиться, и черты его лица исказила гримаса боли. Он попытался заговорить и разразился кашлем, как будто ему в рот и нос попал пороховой дым. Но кашель резко усилился, и на его губах выступила кровавая пена; казалось, что-то мешает ему дышать и он хочет очистить свои легкие. Затем все его тело содрогнулось в конвульсии, он медленно сполз вдоль стены и мешковато повалился на пол.
Все произошло настолько быстро, что виконт не успел даже пошевелиться, и прошло еще несколько мгновений, прежде чем он вновь обрел дар речи.
— Он умер смеясь, — с ужасом произнес месье де Корбаль, глядя как завороженный на торчащие вбок острые колени Шовиньера, — в такие минуты второстепенные детали иногда привлекают к себе все внимание.
— Я припоминаю, что он предсказывал себе именно такую кончину, — отозвалась из своего угла мадемуазель, опуская еще дымящийся пистолет, и ее голос звучал непривычно напряженно.
— Он мог бы и сейчас смеяться, если бы ты не настояла на том, чтобы на всякий случай дать тебе второй пистолет. Я и не предполагал, что мне самому может потребоваться помощь. Слава Богу, что ты не опоздала. Смерть уже заглядывала мне в лицо.
— Это единственное, что оправдывает меня, — нетвердо ответила она.
По ее телу пробежала дрожь, пистолет с глухим стуком упал на пол; она закрыла лицо руками и разразилась безудержными рыданиями.
Ее вид заставил виконта окончательно стряхнуть с себя охватившее его оцепенение. Он поспешил к мадемуазель де Монсорбье, заботливо обнял ее за плечи, и, шепча какие-то бессмысленные, но ободряющие слова, увел из этой жуткой комнаты в вестибюль, где их поджидала перепуганная Филомена.
Глава 10
В вестибюле, прохладном и сумрачном, мадемуазель де Монсорбье усадили на стоявшую возле стены деревянную скамейку с высокой спинкой, и Филомена, больше не обманываясь насчет того, кем является крестьянский юноша, с которым подружился месье де Корбаль, опустилась возле нее на колени и принялась растирать ей руки.
— Друг мой, простите мою несвоевременную слабость, — сказала мадемуазель де Монсорбье, когда ей наконец удалось овладеть собой. — Слезы сейчас — непозволительная роскошь. Нам угрожает смертельная опасность, и мы должны приложить все усилия, чтобы избежать ее.
— Твоя находчивость уже подсказала нам выход, — уверенно улыбнулся месье де Корбаль. — Записка, написанная Шовиньером для трибунала, объяснит его отсутствие, а вместе с ним исчезает единственное препятствие, не позволявшее нам пожениться… если только ты…
Она подняла на него свои покрасневшие от слез глаза, и он замолчал; на ее бледном как мел лице появилась слабая улыбка.
— Можешь не сомневаться в этом, Рауль.
— Тогда не будем терять время. Филомена подберет для тебя подходящий наряд, и мы немедленно отправимся в Пуссино. Я уверен, что все члены революционного трибунала сохранили былое дружеское расположение ко мне, и только страх перед Шовиньером заставил их вынести мне столь абсурдный приговор. Без Шовиньера они будут вести себя более покладисто и разрешат мне жениться по своему выбору, особенно когда убедятся в скромном происхождении моей невесты. Идем же. По дороге мы придумаем тебе имя и подходящую родословную.
— Ты слишком спешишь! — воскликнула она.
— Сейчас иначе нельзя — время не ждет.
— Постой, постой! — не уступала она. — Нельзя совершать опрометчивые поступки. Сначала надо подумать о последствиях. Революционный трибунал удовлетворится запиской Шовиньера, но надолго ли? Через день-другой его отсутствие покажется подозрительным, начнутся расспросы…
— Ты не знаешь Пуссино, — поспешил он успокоить ее страхи, — а я прожил здесь много лет. С появлением Шовиньера в городе воцарился сущий ад, так что исчезновение гражданина полномочного представителя позволит всем наконец-то вздохнуть спокойно; жизнь начнет понемногу входить в привычную колею, и вскоре единственным опасением горожан будет возможное возвращение Шовиньера.
— Ты чересчур уверен в этом.
— На то у меня есть причины.
— А записка? — спросила она. — Каким образом трибунал получит ее?
— О, это совсем нетрудно. У Фужеро есть племянник, который служит конюхом в гостинице, где остановился Шовиньер. Он богобоязненный юноша и ненавидит всех этих санкюлотов. Он и вручит революционному трибуналу записку Шовиньера, которую ему передаст Фужеро.
Ее лицо просветлело.
— Превосходно, — одобрительно кивнула она головой. — Значит, смерть Шовиньера…
— Самое лучшее, что могло произойти, — закончил за нее Корбаль. — И он сам навлек ее на себя своим трюкачеством. Филомена, беги, позови с поля Фужеро. А я тем временем схожу за запиской.
Девушка бросилась исполнять поручение, а виконт отправился в библиотеку. Мадемуазель де Монсорбье осталась одна, и у нее в памяти немедленно всплыло лицо Шовиньера, каким она видела его в последний раз. Пытаясь отогнать от себя наваждение, она склонила голову и закрыла лицо руками. В таком виде ее и застал вернувшийся из библиотеки месье де Корбаль.
— Дорогая, дорогая моя! — поспешил он к ней, догадавшись о том, что с ней происходит. — Мужайся! Крепись!
— Я постараюсь, — слабым голосом ответила она, и ее побледневшие губы искривились в подобии улыбки. — Я ведь не привыкла убивать.
— О, если бы я смог избавить тебя от этой необходимости! — воскликнул он. — Но стоит ли укорять себя?
Он еще долго сражался с ее страхами, то говоря нежные слова, то приводя различные доводы, и его усилия увенчались успехом.
— Да, ты прав, — наконец сказала она. — Это слабость, а сейчас не время так себя вести. Записка у тебя?
Он молча протянул ей листок бумаги.
— Прочитай мне. Я хочу знать, что именно он написал.
Однако Корбаль не проронил ни слова и даже не пошевелился.
— Читай
