наверное каждый слышал. Штейнбреннер конечно не орал на всю округу, но новости распространяются быстро, особенно сплетни.
— Слышал, — я приготовилась к тому, что мне прочитают очередную мораль, мол нужно делать, что говорит командир, и поменьше думать. — Я всё понимаю. Идёт война, но должен же быть предел жестокости, — глупо конечно ждать сочувствия, может, он отчасти и понимает меня, но вряд ли скажет что-то новое.
Конрад пристально посмотрел на меня, и я только сейчас заметила, что не такой уж он и мальчишка. Во всяком случае явно постарше Фридхельма.
— Нас учили «моя честь называется верность». Когда я пришёл в академию, это казалось простым и ясным, мы — будущее Германии и сделаем всё для её процветания. Мальчишки, гордые тем, что они избранные великим фюрером. Нас готовили стать лучшими, и мы готовы были сражаться с врагами. Хоть здесь, хоть во Франции или африканской пустыне. Но не все оказались готовы стрелять в беззащитных людей. Однажды нас отправили в лес выловить сбежавших пленных из лагеря. Это были всего лишь безоружные мальчишки, немногим старше нас самих. Тогда многие растерялись и не смогли их расстрелять. Можно сказать, первое боевое задание наш корпус провалил, — Конрад смущённо улыбнулся. — Досталось конечно всем, но только один из нас взял смелость открыто заявить, что отказывается подчиняться таким чудовищным приказам. Я часто думал, что Альберт скорее всего попал в Академию не по своему желанию. Его отец был генералом и хотел, чтобы и сын пошёл по его стопам. Он был умным, благородным, честным… Слишком честным.
— И что стало с этим бунтарём?
— Отец собирался сослать его в самый захудалый полк, чтобы он понял, что такое подчиняться приказам и выбросил дурь из головы, а он… В тот день нашим наказанием стало проплыть сто метров подо льдом, — встретив мой мягко говоря охреневший взгляд, Конрад пояснил: — Разумеется наш физкультурник держал всё под контролем, и у нас была верёвка, натянутая между прорубями для подстраховки. Альберт… сознательно отпустил её. Мы стояли и ничего не могли сделать. Его друг нырнул, надеясь вытащить его, но течение было сильное, он быстро ушёл на глубину.
Жуть какая, всегда подозревала, что этих эсэсманов растили как зверёнышей в питомнике, но а мораль сей байки в чём? Не просто же так он тут откровенничает.
— Я много думал после этого. Как сохранить и честь, и верность… Получается не очень, согласна? Или ты хранишь верность своей стране, семье и делаешь то, что от тебя ждут, или пытаешься сохранить свою честь, но становишься при этом предателем в глазах остальных.
Да уж, хреновый выбор. Но по-моему, он всё для себя решил, вон, исправно выполняет приказы своего командира, пусть и не одобряет пыток.
— А можно хранить верность прежде всего себе. Пусть всё, что ты порой можешь для этого сделать — это милосердно избавить кого-то от мучений. Ты не можешь помешать её мучить, но ты можешь избавить её от пыток хотя бы на один вечер.
Н-да, хороша позиция, ничего не скажешь. «Против системы я не пойду, но буду украдкой пытаться облегчить совесть мелкими поступками». Этакий недоэсэсман, полугуманист, блин! А собственно чего я так возмущаюсь, сама ведь такая же.
— И как, получается? — ехидно спросила я. — Что, кстати, тебе сказал герр штурмбаннфюрер, когда ты в тот раз вмешался?
— Герр Штейнбреннер хоть и бывает довольно резким, неплохой человек, — дипломатично ответил Конрад. — Главное он знает, что я никогда не предам Тысячелетний рейх. Тогда он на многое готов смотреть сквозь пальцы. Тем более я знаю, когда можно вмешиваться, а когда — нет.
Я задумалась. Определённый смысл в его словах, как это ни странно, был. Я ведь могу хотя бы вколоть морфия бедняжке и обеспечить, пусть недолгий, но отдых от страданий.
— Спасибо за поддержку.
— Ну что ты, я ведь прекрасно понимаю, что ты девушка и тебе намного тяжелее, чем нам, сталкиваться с жестокостью.
Я поднялась по ступенькам, услышав из-за неплотно прикрытой двери голос Винтера:
— Вы должны понимать, Эрин всё-таки девушка, а не закалённый солдат. Я никогда не требовал от неё ничего свыше обязанностей переводчицы.
— Я понимаю, что у вас к ней особое отношение, — в голосе Штейбреннера мелькнула ирония. — Но скажите, если бы я не знал русский, вы бы тоже стали жалеть её, отстранив от допроса?
— Разумеется нет, но…
Я обозначила своё присутствие стуком и мрачно прошла к своему столу. Ну что, сиди не сиди, а «становиться на путь истинный» надо.
— Герр штурмбаннфюрер, простите за этот инцидент, — опустив глазки долу, проблеяла я. — Я выполню задание, которое вы мне поручили.
— Рад что вы образумились, Эрин, — уже привычно-спокойным тоном ответил он. — Конрад вас проводит.
— Эм-м, если у вас нет возражений, я бы хотела пойти чуть позже, — встретив его напрягшийся взгляд, я пояснила: — Чтобы убедительно сыграть свою роль, я должна тщательно обдумать всё, что скажу ей.
— Хорошо, вам виднее, — кивнул он.
Я прикинула, что успею быстро смотаться домой. Нужно взять хотя бы морфий. Аптечку тащить скорее всего бессмысленно — честно говоря, я не знала, как быть с её ранами. Помазать йодом? Бред. Надеясь, что меня никто не хватится, я метнулась домой, благо село небольшое. Быстро занырнув в ранец, достала из футляра шприц. Сколько ампул использовать, одну или две? Чёрт, у меня их всего две, ну да кто ж считать-то будет. Я быстро сунула всё в сумку и вышла из дома.
— Рени? — Фридхельм перехватил меня у калитки. — Куда ты собралась?
— Мне нужно ненадолго вернуться в штаб, — уклончиво ответила я.
Потом расскажу, что пришлось пережить сегодня по милости этого блядского Штейбреннера. А может, и не расскажу, не знаю.
— Пойдём, провожу, — Фридхельм пробежался по мне взглядом. — А то Конрад опять случайно окажется рядом.
— Тебе не нравится, что мы пересекаемся, будучи на службе в одном штабе?
Забавно. То, что Хольман меня замуж зазывал, а Шнайдер так вообще за малым не трахнул, его не смущает, а вот студент-химик прямо угроза-угроза.
— Он сегодня болтал с тобой и довольно долго, — Фридхельм вроде как в шутку уточнил. — Опять забыл, как проходит химическая реакция?
— Через несколько дней мы уедем, так что неважно, о чём
