Лидия оговорила в брачном контракте свое право на раздельное владение имуществом. А она, в свою очередь, утверждала, что «облапошили-то» как раз ее – считала она так по совсем иной причине.
Мари-Анж услышала негодующий вопль в коридоре, потом дверь в ее комнату отворилась и вошла Лидия с заплаканными глазами, растрепанными темно-красными волосами, седые непрокрашенные корни которых делали ее еще более отталкивающей. На ней было легкое платье с желтыми и алыми цветами, широко открывавшее худую грудь и плечи.
– Ах, моя дорогая, моя дорогая! – воскликнула она, прикладывая платочек к глазам. – Ваш брат необыкновенно жесток со мной. Знаете, в чем он мне только что отказал? Я хотела, чтобы мою ванную комнату выложили мозаикой из Помпеи, а он воспротивился под тем предлогом, будто это безвкусно. Как будто всегда красиво то, что придумывают они – он и этот отвратительный, этот ужасный мальчишка Лелюк, которого я и видеть не могу… Неужели я не вправе выполнить свое желание? Ведь этот ремонт стоит мне кучу денег! Да и вообще, какая нелепость восстанавливать полуразвалившийся замок, когда у меня есть четыре прекрасных дворца в Италии… И для чего все это мне? Ради пустой надежды; да-да, пустой надежды. Ведь ваш брат импотент, вы этого не знали? Я вышла замуж за импотента. И он назло мне не желает лечиться. Кончится тем, что я в отместку ему стану спать с кем-нибудь из этих каменщиков… А теперь он, изверг, украл мой паспорт и отказывается его вернуть…
Три дня назад старая герцогиня, дверь из комнаты которой туго отворялась, вообразила, что Жан-Ноэль запер ее, и совершила попытку побега в истинно романтическом духе: она открыла окно и выбралась на строительные леса, громко крича, что отправится к папе римскому и добьется расторжения брака, ибо брак этот на самом деле не осуществился. В конечном счете она, сидя верхом на балке, оказалась между небом и землей, ее с большим трудом сняли оттуда. После этого Жан-Ноэль и спрятал паспорт своей супруги.
– Я требую, чтобы он вернул мне паспорт, – крикнула Лидия, вскакивая с места и выходя из комнаты так же внезапно, как и вошла.
Из коридора до ушей Мари-Анж снова донесся ее крик:
– Жан-Ноэль… Верни мне наконец мои документы!
В присутствии этой старой женщины Мари-Анж испытывала смешанное чувство отвращения, жалости и стыда.
«В конце концов, мы все живем на ее деньги – не только Жан-Ноэль, но и тетя Изабелла, да и я сама. Кажется, Жан-Ноэль вновь проникся к нам родственными чувствами только из стремления досадить этой несчастной старухе, которая по его вине вот-вот сойдет с ума. Но, может быть, он именно этого и добивается… Чтобы затем упрятать ее в сумасшедший дом. Наши предки, лежащие в склепе под часовней, должно быть, переворачиваются в гробу, видя, до чего мы дошли…»
Письмо Симона по-прежнему лежало перед ней. Что в нем содержится? Мари-Анж не суждено было это узнать: она схватила конверт, разорвала его на несколько частей и, чтобы не поддаться искушению снова сложить разорванные клочки бумаги, сожгла их в камине.
Но она чувствовала, что в следующий раз у нее уже недостанет сил поступить так же.
Надо сделать все, чтобы нового письма не было вовсе.
Она набросала коротенькую записку Симону, где сообщала ему о судьбе его посланий.
«Проявите же милосердие и своим молчанием помогите мне окончательно забыть вас, – писала она. – Вам, должно быть, не внове такого рода истории. Я же с этим сталкиваюсь впервые. Нервы мои издерганы, и привести их в порядок труднее, чем срастить кость».
3
Священник поднялся на церковную кафедру, заглянул в какую-то книгу и откашлялся. Потом торжественным тоном провозгласил:
– Как и всегда, помолимся ныне за всех усопших и в первую очередь за покровительствовавших храму сему маркизов де Моглев и де Ла Моннери, за барона и баронессу Шудлер, а также за прежних священников нашего прихода Анжевена, Воллара и Гийоме, а также за семейства Делафос, Гросен, Ванье, Патерно-Лежандр, Пассе, Леру, Буассель… Отче наш…
И все дети и внуки Буасселей, Леру, Пассе, Гросенов и Делафосов, присутствовавшие в церкви, старухи в чепцах, молодые женщины в черных шляпках, девочки в бумажных чулках, мальчики с голыми коленками, мужчины с иссеченной ветром и солнцем задубелой кожей на шее, в темных воскресных пиджаках – все жители деревни принялись бормотать «Отче наш».
На скамье владельцев замка сидели рядом Жан-Ноэль, Лидия, Мари-Анж и Изабелла.
– А сегодня, возлюбленные братья мои, – продолжал священник, – я призываю вас вознести молитву еще и за здравие тех, кто призван в эти дни в армию… Попросим же Господа поскорее вернуть наших близких в лоно семьи, а также пылко, всей душой помолимся ему – да избавит он дорогую нам отчизну от ужасов новой войны… Произнесем слова этой молитвы с глубокой верой и упованием…
Жан-Ноэль вдруг испытал смутный страх, но не потому, что подумал о войне, а потому, что совсем позабыл знакомые с детства слова молитвы. Неужели прошло уже столько времени? Ведь в этой церкви он принял первое причастие, тут же происходила и конфирмация. Вместе с Мари-Анж он собирал здесь пожертвования в день святого Губерта… Не то чтобы ему хотелось «пылко, всей душой» молиться, как призывал священник, но Жан-Ноэль никак не мог понять, почему он так быстро позабыл слова молитвы. Бывает, что взрослый человек, оказавшись в кругу детей, решающих арифметическую задачу, чувствует себя совершенно одиноким только потому, что забыл тройное правило пропорции. Подобно этому Жан-Ноэль вдруг почувствовал себя совершенно одиноким, глядя на жителей деревни, опустившихся на колени и бормотавших молитвы; его внезапно покинула самоуверенность: в эту минуту ему почудилось, что он походит на бумажного змея, которого удерживает в воздухе лишь веревка, готовая вот-вот оборваться.
Желая оправдать в собственных глазах и в глазах окружающих свой постыдный брак, он хотел играть в этой деревне традиционную роль владельца замка, но оказалось, что он даже не способен повторять вместе со всеми слова молитвы.
Жан-Ноэль чувствовал себя бесконечно далеким от всех этих людей и, встречая их взгляды, читал в них уничтожающую оценку себе: для всех он был тут «господином бароном» лишь по названию. Он чувствовал себя далеким от них – от их земли, их обычаев, их церкви, их смиренной веры; в основе этой веры лежала незыблемая мысль: «Должен существовать Бог, иначе и жить было бы нельзя…» Да, ему чужды были и вера их, и надежды, которыми они прониклись в детстве и которые хранили всю жизнь!
Он чувствовал себя бесконечно
