Читаем без скачивания Султан и его враги - Георг Борн

Вдруг послышался крик ужаса и отчаяния, глухой стук, и затем все стихло.

Что случилось?

Бумага выпала из рук Мансура и, схватив лампу, он бросился назад в первую камеру пирамиды.

Там царила глубокая тишина, прерываемая только тихими стонами.

Дервиши больше не работали, а стояли молча, столпившись все вместе.

— Что случилось? — сурово спросил Мансур-эфенди.

— Взгляни, мудрый и могущественный Баба-Мансур! — ответил один из дервишей. — Случилось ужасное несчастье! Со свода упал большой камень, ранил твоего слугу и убил старую гадалку!

В ту же минуту Мансуру бросилась в глаза Кадиджа, лежавшая в луже крови, почти совсем раздавленная каменной глыбой. Это был уже труп! Ее агония длилась всего несколько секунд.

Рядом с ней лежал, стеная, грек, но он был скорее испуган, чем ушиблен. Камень только слегка задел его при падении.

Часть желания Мансура исполнилась. На свете стало одним человеком меньше, знавшим о сокровищах, которые Мансур все еще надеялся отыскать, несмотря на найденную им бумагу.

Но в эту минуту близкая опасность заставила его забыть на время о сокровищах.

Только тут Мансур понял всю опасность, которая грозила ему и его спутникам.

Дервиши с отчаянием в голосе сообщили ему, что весь проход завален камнями, вытащить которые нет никакой возможности, так как едва пошевелят один, как сверху осыпается еще несколько.

— Ты не ранен? — спросил Мансур лежавшего без движения Лаццаро.

— Я сам еще этого не знаю, господин! — отвечал грек слабым голосом. — Мы все погибли! Все, и ты тоже!

— Вы говорите, что нельзя разобрать камни? — сказал Мансур, обращаясь к дервишам.

— Взгляни сам, мудрый Баба-Мансур! — вскричали они. — Камни лежат грудой и грозят убить каждого, кто осмелится их тронуть. Нет больше никакой надежды! Мы погибли!

— Камни не могут падать вечно! — сказал Мансур твердым голосом. — Мы должны разбирать их, пока ничего больше не будет осыпаться.

— Все напрасно! — возразил один из дервишей. — Даже если нам и удастся после долгих трудов и усилий вынуть некоторые камни, все-таки…

— Ни слова больше! — вскричал гневно Мансур. — А что будет, если вы станете сидеть сложа руки? Знаете ли вы, что вам не избежать тогда голодной смерти!

— И здесь смерть тоже неизбежна! — мрачно сказал один из дервишей. — Смотри, старая гадалка плавает в крови!

Мансур невольно вздрогнул. Он видел, что его послушные слуги, его рабы, переставали повиноваться ему и думали только о спасении своей жизни.

— А, неверные собаки! — вскричал он. — Разве вы не знаете, что всегда должны быть готовы умереть без ропота, если на то будет моя воля!

— Разве ты не мудрый Баба-Мансур? — сказал один из дервишей, которому отчаяние и безысходность давали мужество смотреть без страха в лицо повелителя. — Разве ты не могущественный Баба-Мансур? Если ты так мудр и могуч, то помоги нам и спаси нас от гибели!

— Я приказываю вам взять снова ваши ломы! — вскричал Мансур. — Кто хочет спастись, пусть следует за мной!

С этими словами он схватил лом и бросился сам к груде камней, преграждавших выход.

Дервиши последовали его примеру, и даже Лаццаро присоединился к ним, убедившись, что он не ранен и даже не ушиблен.

Наконец после продолжительной и тяжелой работы удалось отодвинуть один большой камень, не вызвав нового обвала, затем другой, третий, но тут силы работавших истощились, а голод и жажда начали мучить их.

Мрачное отчаяние овладело спутниками Мансура. Они ясно видели, что работа им не по силам и что им не удастся расчистить весь проход. Усталость давала уже себя знать, и нечем было подкрепить упавшие силы, так как у них не было никакой пищи.

Прошел еще день, и лампы одна за другой потухли. Воцарился глубокий мрак, еще более усиливавший отчаяние заживо похороненных.

На третий день голод и жажда достигли высшей степени, так как кончилась вся вода, бывшая в дорожных фляжках дервишей.

Безумие овладело дервишами, дикие крики и вопля перемешивались с громкими молитвами. Выкрикивая все девяносто девять свойств Аллаха, они просили его даровать им хлеба и воды.

Наконец голод вынудил Лаццаро и некоторых дервишей переступить границу, отделяющую людей от зверей. Они решились утолить свой голод мясом мертвой Кадиджи.

Один Мансур не принимал участия в этом каннибальском пиршестве. Он страдал не менее других, но его железная воля давала ему силы молча выносить страдания. Кроме того, он нашел у себя в кармане несколько фиников, которыми мог отчасти утолить голод, но зато жажда стала мучить его все больше.

На шестой день, когда мучения от голода и жажды стали невыносимыми, Мансур созвал своих спутников.

— Очень возможно, — сказал он, — что мулла в Дамиетте, который знает о нашей поездке, видя, что мы не возвращаемся, пошлет на поиски нас. Но кто знает, когда придет эта помощь! Я слышу ваши крики отчаяния, я сам чувствую, что если мы скоро не найдем пищи я питья, то все погибнем. Поэтому один из нас должен принести себя в жертву для спасения других. Его мясо и кровь сохранят нам жизнь!

— Да, ты прав! Один из нас должен пожертвовать собой! — закричали с дикой радостью спутники Мансура, в которых не было уже ничего человеческого: голод и жажда превратили их в диких зверей.

— Вы все, значит, согласны, — продолжал Мансур. — Хорошо, здесь есть заряженный револьвер, тот, кому придется умереть, может при помощи его лишить себя жизни. Но теперь остается решить, кто должен принести себя в жертву?

— Мы должны бросить жребий! — закричали дервиши. — Да, жребий! Пусть жребий решит это!

— Мы не можем бросать жребий, — возразил Мансур, — здесь слишком темно. Я предлагаю другой способ. Один из нас пусть ловит других, и тот, кто по велению судьбы будет пойман, и будет убит.

— Да, да! Ты прав, Баба-Мансур, пусть будет так, но никто не должен быть исключен, и ты, и грек должны тоже участвовать в этом.

— Разве мы не здесь? Мы не можем никуда бежать: перед смертью все равны! Пусть сегодня Лаццаро будет отыскивать жертву!

Дервиши согласились с этим, и началась ужасная охота за людьми.

Воцарилась мертвая тишина: каждый боялся пошевелиться, чтобы не выдать своего убежища. Слышны были только легкие шаги грека, отыскивавшего жертву.

План Мансура был хорошо продуман. Назначая Лаццаро, он знал, что тот подвергается такой же точно опасности, как и жертва, которую он схватит.

По всей вероятности, произойдет борьба, так как всякому дорога жизнь, и неизвестно, кто выйдет из нее победителем: схвативший или схваченный.

Мясо побежденного послужило бы пищей остальным, которые не стали бы разбирать, кто побежденный и кто победитель.

Прошло несколько томительных минут.

Вдруг Лаццаро начал приближаться к каменным гробам, на одном из которых сидел Шейх-уль-Ислам.

Несмотря на все свое хладнокровие, Мансур невольно почувствовал, что холодный пот выступил у него на лбу.

Но его опасения были напрасны. Не его схватили руки грека. Кто-то из дервишей, думая, что Лаццаро не посмеет схватить своего господина, стал вблизи последнего, рассчитывая таким образом быть в безопасности.

Во мраке началась отчаянная борьба не на жизнь, а на смерть. Пойманный дервиш прилагал все усилия, чтобы вырваться из цепких рук Лаццаро, державшего его, как железными щипцами.

Кто борется с греком? Кто победит? Кто послужит пищей обезумевшим от голода? Темнота скрывала все.

XV. Бумага под номером 713

Австрийский посланник в Лондоне давал большой обед, на который был приглашен весь дипломатический корпус.

Граф Бейст прилагал все усилия, чтобы достойным образом принять своих гостей, и к концу обеда благодаря шампанскому разговор сделался чрезвычайно оживленным.

На одном конце стола сидели маршал Грант, маркиз де Вилэн — французский посланник — и герцог Норфольк.

Между ними завязался разговор о красавицах Лондона, о светилах оперы и балета, и наконец маршал заметил, что он любит первую красавицу Лондона и пользуется взаимностью.

— О, позвольте, маршал! Я оспариваю ваши слова, — заметил с улыбкой герцог.

— Оспариваете?

— Я могу утверждать, что красивейшая женщина Лондона принадлежит мне.

— Извините, господа, — вмешался маркиз, — позвольте и мне вставить слово. Я думаю, вы хорошо знаете мой вкус. Я знаю в Лондоне одну даму, расположением которой я имею счастье пользоваться, я могу признать ее первой красавицей Лондона.

— Значит, вы оспариваете, маркиз, что моя дама превосходит всех красотой? — спросил герцог Норфольк.

— Значит, вы сомневаетесь и в моем вкусе? — прибавил маршал.

— Я вижу, — сказал с улыбкой маркиз, — что каждый из нас считает свою даму красивейшей. Очень легко решить, кто из нас прав. Выслушайте мое предложение.