Каково же, по выражению В. Шубкина, «качество населяющей нашу страну популяции»? Это качество, по его мнению, удручающе низко в результате организованной в стране «генетической катастрофы»: «По существу, был ликвидирован человек социальный, поскольку любая самодеятельная общественная жизнь была запрещена… Человек перестал быть даже „общественным животным“. Большинство людей было обречено на чисто биологическое существование… Человек биологический стал главным героем этого времени» [279].
Идеологическое содержание таких выступлений вполне ясно и было необходимо для оправдания тех катастрофических социальных последствий, с которыми сопряжен радикальный проект перехода к рыночной экономике. Мы не затрагиваем этот идеологический аспект по существу — нам здесь важно лишь то, что мифический тезис о генетическом вырождении советского народа, легитимирующий обращение с ним как популяцией сугубо биологических существ, прикрывается авторитетом науки.
В самое последнее время биологизаторство в идеологическом пространстве России вновь приобрело радикальные формы в рамках кампании по сдвигу массового сознания русских к этническому национализму. В 2005 г. историк и политолог В. Д. Соловей (доктор наук, сотрудник Российской Академии наук и эксперт «Горбачев-фонда») опубликовал книгу «Русская история: новое прочтение» [224] — о природе этничности и русском народе. Главная аксиома «новой парадигмы отечественной истории», которую предлагает Соловей, сводится к тому, что этничность есть биологическое свойство человека, зафиксированное в материальных структурах его генетического аппарата. В приложении к русскому народу эта парадигма означает следующее: «Русскость — не культура, не религия, не язык, не самосознание. Русскость — это кровь, кровь как носитель социальных инстинктов восприятия и действия. Кровь (или биологическая русскость) составляет стержень, к которому тяготеют внешние проявления русскости» [224, с. 306].
В этой плоскости философской антропологии российская культура и общественное сознание расколоты. Трансплантация установок западного «общества знания» без спокойной научной дискуссии и общественного диалога наверняка усугубит этот кризис.
БихевиоризмВ антропологии Запада в XX веке большую роль сыграли психологические доктрины (в частности, психоанализ). В рамках психологии с начала XX века развивается и другое, параллельное психоанализу течение — бихевиоризм (от слова behavior — поведение). Его основатель Д. Уотсон еще в 1914 г. заявил, что «предметом психологии является человеческое поведение». Бихевиоризм — механистическое представление человека, который рассматривается как машина, управляемая извне с присушим машине детерминизмом (точной предопределенностью реакции в ответ на управляющее воздействие).
Тот успех, который бихевиоризм имел в общественной мысли индустриализма, К. Лоренц объясняет склонностью к «техноморфному мышлению, усвоенному человечеством вследствие достижений в овладении неорганическим миром, который не требует принимать во внимание ни сложные структуры, ни качества систем» [28, с. 143].
В 70-е годы XX века бихевиоризм поднялся от простых механистических аналогий к понятиям кибернетической машины (необихевиоризм, связанный с именем Фр. Скиннера из Гарвардского университета). Автоматизировав свои лабораторные устройства, Скиннер провел огромное число экспериментов на животных, а потом и на человеке. В своей популярной книге «Поведение животных» виднейший специалист в этой области Н. Тинберген уклончиво говорит о трудах основателя необихевиоризма: «В этих книгах, вызвавших бурю споров, Скиннер излагает свое убеждение, что человечество может и должно обучиться „приемлемым“ формам поведения» [234, с. 23].
Гораздо определеннее выражается авторитет в области психоанализа Э. Фромм: «Психология Скиннера — это наука манипулирования поведением; ее цель — обнаружение механизмов „стимулирования“, которые помогают обеспечивать необходимое „заказчику“ поведение» [14, с. 151]. В бихевиоризме ставится даже вопрос о «проектировании культуры», чтобы она формировала человека таким, каким его хочет видеть «общество». Современное западное «общество знания» реально имеет для этого технологические средства.
Фромм пишет: «В кибернетическую эру личность все больше и больше подвержена манипуляции… Человек утрачивает свою активную, ответственную роль в социальном процессе; становится полностью „отрегулированным“ и обучается тому, что любое поведение, действие, мысль или чувство, которое не укладывается в общий план, создает ему большие неудобства; фактически он уже есть тот, кем он должен быть. Если он пытается быть самим собой, то ставит под угрозу — в полицейских государствах свою свободу и даже жизнь; в демократических обществах возможность продвижения или рискует потерять работу и, пожалуй самое главное, рискует почувствовать себя в изоляции, лишенным коммуникации с другими» [14, с. 55–56].
Фромм подводит итог довольно общему мнению: «В конечном счете бихевиоризм берет за основу буржуазную аксиому о примате эгоизма и собственной пользы над всеми другими страстями человека» (курсив Фромма)[35]. К.Лоренц, с которым во многих пунктах расходится Фромм, также категорически не приемлет бихевиоризма, главным мотивом которого является, по его мнению, «жажда власти», как модели человека и социальной технологии. Он видит в бихевиоризме реальную опасность для человечества в долгосрочной перспективе: постоянное «воспитание» человека с помощью методов бихевиоризма грозит превратиться в мощный фактор искусственного отбора, при котором будут вытеснены, а потом и исчезнут именно те люди, в которых ярко выражены самые прекрасные высокие качества. Понятно, что «приемлемое» поведение с точки зрения социальных и культурных норм Запада в данный исторический период предполагает именно посредственный профиль качеств [28].
И на всех этапах, разными способами создавался и укреплялся миф о человеке экономическом — homo economicus, — который создал рыночную экономику и счастлив в ней жить.
РационализмВажным системообразующим свойством «человека экономического», модель которого вырабатывала наука, был его рационализм, та способность к расчету выгод и потерь, которая отодвигала в тень остальные духовные структуры. Рационализм стал мощным средством освобождения человека от множества норм и запретов, зафиксированных в традициях, преданиях, табу. Так создавался необходимый для буржуазного общества свободный индивид.
Мыслители и либерального, и консервативного толка сходятся в том, что процесс этой перестройки мышления был запущен протестантской Реформацией, которая положила начало философии Просвещения, «заменившей народные догматы индивидуальным разумом» (по выражению де Местра)[36].
Макс Вебер, разрабатывая социологию современного капитализма, видел в этом важнейшее антропологическое изменение. Реформация как духовная революция создала благоприятные условия для восприятия тех новых представлений о человеке, которые несла Научная революция. Вебер пишет: «Все чисто эмоциональные, то есть не обусловленные рационально, личные отношения между людьми очень легко вызывают в протестантской, как и в любой аскетической, этике подозрение в том, что они относятся к сфере обожествления рукотворного. Поскольку речь идет о дружбе, об этом достаточно ясно свидетельствует, например, следующее предостережение: „Это акт иррациональный, ибо разумному существу не следует любить кого-либо сильнее, чем это допускает разум. Это чувство часто настолько переполняет сердца людей, что мешает им любить Бога“ (Baxter. Christian directory, IV, p. 253)» [86, с. 215].
Надо заметить, что представления о человеке рациональном не были навязаны социальными условиями капитализма, которые складывались на Северо-Западе Европы, они утверждались благодаря синергическому воздействию двух типов знания — религиозного и научного. Вебер подчеркивает: «Чисто посюсторонняя рациональная философия XVIII в. нашла свое пристанище отнюдь не только (и даже не преимущественно) в наиболее развитых капиталистических странах. Вольтерьянство и поныне еще является общим достоянием высших и — что практически более важно — средних слоев населения именно романских католических стран. Если же под „практическим рационализмом“ понимать тот тип жизненного поведения, который базируется на сознательной оценке мироздания и отношении к нему с точки зрения посюсторонних интересов отдельной личности, то этот стиль жизни как в прошлом, так и в настоящем типичен для народов liberum arbitrium [свободной воли], входит в плоть и кровь итальянцев и французов» [86, с. 95].
