Читаем без скачивания Арарат - Д. Томас

Кажется, я не вполне понимаю, что вы имеете в виду.

Ну, как это было в конце шестидесятых, все сильно переменилось. «Власть цветов», джинсы, ЛСД, однополые фасоны и прически, рок, хиппи, поэты-битники, Сан-Франциско, геи, да? Всеобщее культурное и сексуальное брожение. Я был здесь в шестьдесят седьмом, нет, в начале шестьдесят восьмого, и видел, как это все происходило. Это началось здесь, да? Мир изменился в том году, в шестьдесят восьмом, и всех это очень обеспокоило. Мир постарел, несмотря на мини-юбки и молодежную культуру. Вот что я имею в виду.

Большинство ваших примеров очень легкомысленны. Чем это объяснить?

Я очень легкомысленный человек – да. Конечно, в шестьдесят восьмом происходили и другие вещи, например, война во Вьетнаме. Но меня спросили, что я имею в виду, говоря, что мир постарел, и я дал прямой ответ. Джинсы повлияли на людей больше, чем Альенде или Никсон… Но это опять легкомысленно, да. Крайне поверхностно.

Как вы воспринимаете то, что вас называют ручным либералом Кремля?

Никогда не слышал такого выражения. А теперь я очень устал.

Спасибо, что ответили на наши вопросы.

Пожалуйста.

Удачной вам поездки.

Благодарю.

Большую часть дороги от аэропорта русский полулежал с закрытыми глазами, рухнув как подкошенный на пассажирское сиденье рядом с Донной. Время от времени он открывал глаза и смотрел на проносящийся мимо поток неоновых реклам; и однажды, сонный и усталый, он увидел прямо у себя над головой самую впечатляющую рекламу – высоко подвешенную над скоростным шоссе огромную золотистую луну. Он чуть было не спросил у Донны, что именно она рекламирует, когда до него дошло, что это настоящая луна. Он указал ей на нее и сказал:

– Здесь она больше!

Она вела машину быстро и непредсказуемо. Ее старый «додж» был опаснее, чем самолет Аэрофлота, но он слишком устал и ослаб, чтобы об этом беспокоиться. Ее нежный голос с новоанглийским выговором внушал полное доверие. Этот голос неспособен на обман или иронию, думал он. Например, он задержался после пресс-конференции, чтобы поговорить с милой, застенчивой, очаровательной корреспонденткой институтской газеты. Без следа иронии Донна сказала ему, что это был очень добрый жест с его стороны. Ее реальное присутствие подтвердило то впечатление, которое сложилось у него от ее писем, – она была совершенно невинна. Армянки верны по природе, писала она. Сурков ощутил уверенность, что ее муж, с которым она развелась пять лет назад, был первым и единственным мужчиной в ее жизни.

За исключением некоего таинственного друга по имени Григор, о котором она никогда не упоминала в своих письмах. Если Виктор не возражает, если он не слишком утомлен, то он зайдет на ужин, и они познакомятся. Она обмолвилась об этом случайно, когда Сурков упомянул о своем желании побывать на армянском богослужении. Она сказала, что не часто ходит в церковь (что его удивило, поскольку он воображал, что все армяне религиозны), но у нее есть друг, который ходит регулярно и будет рад взять его с собой в воскресное утро. После церковной службы ее друг обычно заходит к ней, чтобы вместе пообедать, так что это будет очень удобно.

Снова заметив луну, появившуюся из-за облаков над очертаниями Манхэттена, проступающими на фоне неба, Донна сказала:

– Зато в России поэты больше! Разве ты не гордишься, что они приехали в аэропорт, чтобы взять у тебя интервью? Такое, должно быть, случается нечасто.

– Не принимай этого всерьез, – проворчал он. – Просто они помнят, что, когда я в последний раз садился в самолет на Западе – в Англии, – получилось неплохое представление. Парочка здоровенных «приятелей» у меня по бокам… И с тех пор я как бы исчез из виду. Они не знали точно, чего им ждать. Ну что ж, щелкоперы вряд ли отработают плату за такси.

– Уверена, что дело не только в этом.

За время поездки они останавливались дважды. У него кончились сигареты. Она не позволила ему выйти из машины: он был нездоров, и она хотела о нем позаботиться, сделать так, чтобы он как можно лучше отдохнул. Он попросил ее взять сорт помягче, и она вернулась с пачкой «карлтона» – продавец сказал ей, что это самые мягкие сигареты в мире. Она не дала Виктору заплатить за них. Она покупала сигареты впервые в жизни. Он знал, что она их ненавидит, потому что ее отец умер от рака легких. Виктору пришлось потратить уйму времени даже на то, чтобы раскурить сигарету, а когда это удалось, то ее вкус, точнее всякое отсутствие вкуса, он нашел омерзительным.

– Да, это очень полезно для здоровья! – согласился он и тут же смял «карлтон» в пепельнице.

Она остановилась еще раз, принесла ему пачку «Мальборо» и снова отказалась взять деньги. «Мальборо» были крепче, чем он любил, но вполне его устроили.

Она жила в современном многоквартирном доме в полупустынном Бруклине. Оставив Виктора наедине с его чемоданом, она припарковала машину и вернулась, улыбаясь своей нервной улыбкой и слегка отклоняясь влево, чтобы уравновесить тяжесть его портфеля. Виктор взял чемодан, пробормотал: «Черт, он становится все тяжелее!» – и последовал за ней через вестибюль. Он был счастлив, когда лифт поднял их к ее квартире и он мог бросить чемодан и рухнуть на мягкую софу, глубоко продавив ее своим весом.

Его усталые глаза обозревали ее просторную гостиную, которая его не удивила, но и не оказалась такой, какой он ее себе воображал; кроме того, в ярком электрическом свете он впервые имел возможность как следует рассмотреть свою хозяйку. Повесив свое пальто, она спросила, что он будет пить, и налила ему бренди; включила стереосистему, поставив тихую танцевальную музыку, и направилась на кухню. Он слышал постукивание посуды. Через несколько минут она вернулась с кофейным подносом и села у него в ногах, подоткнув голубую юбку свободного покроя себе под ноги, и улыбнулась ему, помаргивая сквозь очки в толстой оправе – он раньше не знал, что она носит очки. Она предупредила его движение, добавив в кофе сливки и сахар. Ее по-собачьи преданный вид стал было его раздражать; но он был благодарен ей за то, что она его обслуживает, и было очевидно, что ей нравится его обслуживать. Он расслабился, начиная понимать, что она будет совершенно счастлива просто понянчить его какое-то время. Единственная ее дочь оканчивала колледж и собиралась стать инженером. У нее была своя квартира.

В другое время Виктор был бы безутешен, услыхав о таинственном Григоре, но теперь испытывал облегчение. При всей своей привлекательности, Донна была просто слишком стара. На фотографии в журнале она выглядела на восхитительные двадцать пять. Как только он узнал, что у нее есть взрослая дочь, он испугался и постепенно сбавил чувственный накал своих писем. Он стал несколько менее уклончив в отношении своих домашних обстоятельств, намекая на то, что его последний брак, находящийся в процессе расторжения, все же еще не расторгнут.

Увидев Донну воочию, он утвердился в своих сомнениях. Она была слишком стара – он решил, что ей около сорока пяти. Он понимал, что нелогично и несправедливо считать ее в этом случае старой, когда тебе самому за пятьдесят. Но он не мог влюбиться в женщину старше тридцати. Он объяснял это самому себе тем, что ему необходимы женщины, способные расти и меняться: такие, как обворожительно свежая, прекрасно одетая девушка на пресс-конференции. Кроме того, он просто не чувствовал себя на пятьдесят.

Сурков находил также невозможным влюбляться в женщин с тощими ногами, грубыми и громкими голосами или идеологическими пристрастиями – будь то к коммунизму или вегетарианству. Эти тесты Донна прошла: ноги у нее были вполне округлые, голос звучал мягко и застенчиво, а на ужин она собиралась зажарить на гриле бифштексы. Из ее писем он давно уже вычислил, что от каких-либо политических заноз она не страдала. Она просто была слишком старой – и к тому же слишком маленького роста. Хотя он мог бы заняться с нею любовью, он ни за что не сумел бы в нее влюбиться. Это жалко, размышлял он. Ему было необходимо снова влюбиться.

И мне нельзя просто спать с ней, думал он, потому что она – это очевидно – очень ранима; она слишком хороша, чтобы причинять ей боль. Он не мог представить себе, как ее маленькие, нежные руки обтесывали каменные изваяния, которые украшали комнату и которые он, покончив с кофе, восхищенно разглядывал. Здесь была абстрактная скульптура «Арарат»; Арарат он видел только на фотографии. К его разочарованию, остальные ее работы не особенно наводили на мысли об Армении. Живописные полотна, висевшие на стенах, тоже не носили строго национального характера, хотя большинство подписей под ними были, вне сомнения, армянскими. Здесь даже не так уж много было книг с причудливыми иероглифами армянского алфавита на корешках. На кофейном столике лежал «Нью-Йоркер» и два новых американских романа. Квартира была такой же американской, как и акцент ее владелицы.