Читаем без скачивания Арарат - Д. Томас

– Как красиво, – сказала Донна. – Это про твоего малыша, да? Про Петю?

– Да, – сказал Сурков.

Ты, должно быть, читала,и подробней меня,как скрипачка пропала,скажем, третьего дня:в «Метрополитэн» этобыло совершенов перерыве балета«Мисс Жюли», где полносцен насилья, маньяков —превосходный балет!(До чего ж одинаков эротический бред…)

Она вышла за сцену,и напал на нееПризрак Оперы; пенуиспуская, бельеон сорвал с нее тут же,распалился, вспотел —и, связав ее туже,сделал все, что хотел.А потом тело в шахтувентиляции онбросил и – шагу, шагу! —испарился, пардон.А в Берлинском балетешел еще «Идиот»…Кто за это в ответе,с псами ночь напролетвесь театр изучали,замарались в пыли,но, к великой печали,никого не нашли.След хвостом заметая,он ушел далеко,почему-то считая:быть скрипачкой легко.

Человеком обычнымтрудно быть в наши дни…Но мы шеи набычими – попробуй согни!Ты мне так помогаешьустоять пред концом —тем, что путь пролагаешьв камне честным резцом.Я тебе благодарен —рассказал твой листок:не пристал к прочим тварямтолько единорог;сорок дней он сражалсявне ковчега, один;но не струсил, не сжался —сам себе господин.

Пусть других, кто умнее,приютил Арарат, —его участь честнееи достойней стократ.Пусть я не из эзопов,но додуматься смог:век кровавых потоповувенчал его рог.Если так, то, наверно,будет проблеск в судьбе.Я за это безмерноблагодарен тебе.

Сурков умолк. Его слушательница ничего не сказала, продолжая со склоненной головой стоять над кофейником. Он подошел к ней, обвил руками, слегка притянул к себе и поцеловал ее волосы.

– Спасибо, – сказала она мягко. – Чудесный подарок.

Кофе был готов, и они вернулись в комнату. Быстро выпив свою чашку, Виктор заявил, что это был незабываемый день. Донна сказала, что утром он может спать сколько ему угодно; Григор поднялся на ноги, обменялся с русским теплым рукопожатием и пообещал зайти за ним в воскресенье утром, чтобы вместе пойти в армянскую церковь. Сурков, непроизвольно пустив ветер, сказал: «Прошу прощения» – и попытался как можно ровнее пройти через комнату к двери.

В туалете он хмыкнул, покачиваясь над унитазом. Он был пьян, но чувствовал себя хорошо. Вернувшееся здоровье наполняло его радостью.

– Одна страна на свете что-то значит – здоровьем называется она, – произнес он, обращаясь к изгибающейся струйке бледной мочи, после чего громко рассмеялся.

Одна беда – было слишком жарко. Ему, однако, не хотелось просить Донну отключить отопление. В спальне было еще жарче. Он отодвинул шторы, чтобы открыть окно, но запоры оказались ему незнакомы, и он оставил попытки с ними разобраться. Окно лучше и не открывать: они на седьмом этаже, а он иногда ходит во сне. Он неуклюже разделся и с довольным вздохом растянулся голым на прохладных простынях. Казалось, с тех пор, как он был в постели, прошел не один день.

Он был уверен, что этой ночью не будет страдать от проблем с дыханием, обычно мучивших его перед сном. Опьянение всегда достаточно его расслабляло, утихомиривая этого демона. Он закурил последнюю перед сном сигарету и удовлетворенно оперся на локоть, медленно выпуская дым и не управляя ходом мыслей.

Если Таня решит покончить с нашими отношениями, думал он, смогу ли я это пережить? Что ж, придется. Если бы только я мог смыть с себя все, словно библейским потопом, – тогда, уверен, у нас бы что-нибудь да получилось; но при том раскладе, что есть… Это должно произойти с той, кого никогда не знал прежде, с молодой, живущей на другом континенте…

Он слышал приглушенный шум голосов – Донна говорила с Григором. Что за игра происходит между ними? Завтра он спросит у Донны напрямик. Он загасил сигарету в блюдце, выключил свет и устроился спать, кряхтя от блаженства. Мысли его куда-то уплыли и потерялись. Когда он открыл глаза, свет из-под двери уже не пробивался; тишина была полной. Ушел ли Григор? Он, вне сомнения, не слышал, чтобы тот уходил. Наверное, он в постели с Донной. Наверное, он сейчас рядом, по ту сторону коридора, и дерет Донну, как черт. Приятная дрожь пробежала по телу Суркова при мысли о том, что он счел само собой разумеющимся и что сильно его возбудило.

Квартира, казалось, быстро остужалась. Он проснулся, потому что замерз. Включив свет, он выбрался из постели и отыскал свою розовую полосатую пижаму. Снова повалившись на простыни, он натянул на себя одеяла, которые прежде столкнул в изножье кровати, плотно укутался и заснул.

Пару часов он проспал глубоким сном, но потом начал метаться и ворочаться, сбрасывая с себя все, чем был укрыт.

Он проснулся, подскочив на кровати, и тотчас на него обрушился молот похмелья. Застонав, он осторожно опустил голову на подушку. Удары молота стали слабее. Он чувствовал, как пот струится из пор; пижама промокла насквозь и прилипала к телу. Что за необыкновенный сон, думал он. Мне надо его записать. Сделаю это утром… Эти две девушки! Полагаю, это Мария и Зарема, только Зарема стала армянкой, потому что я здесь… Хорошо бы отправиться в долгий-предолгий океанский вояж… Мне надо встать, черт бы его драл, ладно, через минуту; надо помочиться, да и во рту у меня – как в турецком борделе… Точно, именно так. Этот старик – мой отец? Думаю, да. Но это не было целиком его виной. Лагерные охранники были тоже своего рода жертвами Сталина. Война ожесточила его… Кроме того, не думаю, что у них все было расчудесно, во всяком случае, когда он вернулся с войны. Он, наверное, был рад любому поводу, чтобы снова упаковать свой вещевой мешок. Так или иначе, он искупил свое преступление… зэковский нож в кишках ничуть не лучше пули в затылке… Ч-черт, эта голова! И я опять весь дрожу… Ни хрена нет воздуха в этой комнате…

Виктор протянул руку и включил свет, но пока еще не решался пошевелить головой. Удивительно, думал он, я же вообразил, что завершаю отрывок Пушкина! Стихи мне снятся не впервые, но никогда еще не было, чтобы так четко… Надо записать все это в виде рассказа, как можно скорее. Мне нужно найти какое-нибудь укрытие, чтобы там запереться. Не нравится мне эта комната, в ней нет воздуха… Черт, думаю, у меня температура, и еще эта боль. Да… Надеюсь, это не печень. Опять она вернулась, эта дрожь. Не надо было приезжать, это ошибка. Лучшее, что я могу сделать, это сразу же вернуться домой и во всем разобраться… Точно так же я поступил десять лет назад! Это становится привычкой… Да ладно, пошли они на фиг. Сколько времени в Москве? Можно позвонить Вере, попросить, чтобы записала меня на прием к врачу; но, может, она уже оставила Петю в детском саду и поехала на работу? Забыл, какая здесь разница во времени. Мне так плохо, что и думать толком не могу.

Ладно, первым делом пи-пи и выпить водички. Потом закурю и обдумаю, Что же мне делать…

Он с трудом выбрался из постели, чувствуя глухое колотье в висках. Сверху на него недружелюбно воззрился Элвис Пресли. Проковыляв к двери и распахнув ее, в коридоре он нос к носу столкнулся с другим: тот, одетый в полосатую пижаму, собирался открыть дверь в ванную. Встреча с Григором в темноте, слегка разбавленной лишь мерцанием из его спальни, была такой неожиданной, что Сурков едва не задохнулся от ужаса. Лицо Григора тоже было белым, смятенным и измученным – Виктор собирался пробормотать извинение, когда его шарящая рука коснулась зеркала и полуоткрытая дверь в ванную закрылась. Он стоял, тяжело дыша, держась левой рукой за дверную ручку. Другую руку он приложил к сердцу, которое бешено колотилось. Боже мой!..

Когда он снова был в постели, голый и при выключенном свете, сердце постепенно успокоилось и ему стало лучше. Я, наверное, вообразил эту боль. И по-моему, у меня нет температуры, просто в этой квартире слишком душно.

Я и впрямь думал, что у меня случится сердечный приступ. Это было бы неудивительно. И что потом? Смерть? Остались ли сигареты в скомканной пачке? Вопрос на самом деле единственный. Я просто обязан перенести это на бумагу. А для этого мне требуется уединенное место и секретарь. Я не готов к встрече с престарелой миссис Зарифьян. Думаю, надо дождаться пятничного представления – это большая читка и большой гонорар, – а потом убраться куда-нибудь к черту. Скажу Дейву, что мне надо отдохнуть. В конце концов, это правда. Поеду прямиком в Мексику и возьму с собой эту девочку, если она согласится. Должна согласиться. Завтра – нет, сегодня – узнаю у Дейва, где она учится, и позвоню. Она наверняка умеет стенографировать. Придется еще уладить перемену планов с этим дерьмом, с Блюдичем, но это не составит труда. Я все равно могу написать очерк для «Октября»… «Тихая армянская женщина-скульптор, у которой я остановился, боялась за безопасность своей матери. В доме, где они живут, недавно были ограблены несколько квартир… Жаждет принять дружеское приглашение и так далее…» Без проблем. Куплю Донне букет цветов.