Читаем без скачивания Зарево - Юрий Либединский

На пятый день пути нагнал их хозяин, казавшийся особенно маленьким и невзрачным на своей большой вороной лошади. Перещупав своими колючими глазами весь гурт, с блеянием протекавший мимо него, он обменялся несколькими словами с Азиз-Али на непонятном Наурузу ногайском языке. После этого хозяин обратился к Наурузу и сказал ему по-веселореченски:

— Старайся, награжу.

В день приезда хозяина резко переломилась погода. Прошел холодный дождь, и хозяин сразу зачихал часто и смешно, как кошка.

— Дождь — это хорошо, — говорил он, чихая, — трава сейчас поднимается, по этой последней траве вы прогоните скот до самого Ростова.

Дождь шел подряд двое суток, и трава за это время действительно поднялась. Но Азиз-Али заболел, стал натужно кашлять, губы его ссохлись, почернели. Теперь после ночлега он, накрывшись своим овчинным полушубком, оставался лежать у костра. Отару угоняли вперед без него, и только к полудню нагонял ее Азиз-Али.

Болезнь отомкнула уста Азиз-Али. На ломаном русском, языке рассказал он Наурузу свою незамысловатую и печальную повесть. В молодости полюбил он девушку, ее отдали за богатого, девушка бежала с Азиз-Али, по дороге их догнали и девушку убили. Сколько таких историй слышал Науруз за свою короткую жизнь, сколько песен об этих бедах со старины сложено! Наурузу даже казалось, будто с ним самим уже случилось что-то похожее. Азиз-Али сослали, всю жизнь прожил он, тоскуя по родине, и лишь года три назад вернулся сюда умирать. Он слабел и покорно сдавался смерти, — так же умирал на глазах Науруза русский старичок Сенечка. Та же обида, та же нужда и такая же безвестная гибель. Науруз пытался лечить ногайца, благо целебные травы росли здесь повсюду. Науруз настаивал полынь, в настой добавлял мяты и полевой горчицы. Азиз-Али слабым голосом благодарил его и уверял, что ему становится лучше. Но каждый раз все с большим трудом садился он на лошадь. И однажды к полудню старик не догнал отары. Что было делать Наурузу? Оставить отару на дурачка подпаска нельзя. Гнать ее дальше, не узнав об участи товарища, он не мог. Оставалось вместе с отарой вернуться на вчерашний ночлег. Но сделать это было не легко: овцы шли и шли вперед по свежей траве и не хотели поворачивать. Дурачок тоже упрямился. Если бы не умные овчарки, Наурузу не повернуть бы отару.

Стреноженная лошадь Азиз-Али пронзительно и грустно заржала при виде отары. Она понурившись стояла у погасшего костра. Азиз-Али лежал здесь же. Руки его были скрещены на груди, лицо спокойно, как всегда. Своим топором Науруз вырыл неглубокую могилу и похоронил старика, положив в изголовье камень.

Азиз-Али безропотно встретил свою смерть. Он был уже стар, и все же в его смерти было что-то такое, с чем никак не мог примириться Науруз. Погиб человек, и, кроме немого камня на могиле, ничего не осталось. А ведь жил, любил, трудился. Это было обидно, несправедливо, и Наурузу вспомнилось все то, что Константин толковал про общую большую несправедливость устройства человеческой жизни. Науруз вздохнул, сел верхом на коня — и снова на запад по осенним степям потекла отара.

Управляться с гуртом стало труднее. Дурачок приходил на ночлег, нажирался и укладывался спать, а Наурузу уснуть было нельзя. Места эти славились разбоями. Науруз научился дремать верхом, покачиваясь на лошади и чутко прислушиваясь к движению отары и к непрестанному щелканью бича, которым развлекался его помощник. Лай собак и монотонное блеяние овец сливались в дремотную мелодию и усыпляли.

Однажды собаки подняли лай сильнее обычного. Науруз открыл глаза и пришпорил коня. Овчарки во весь опор мчались вперед. Науруз увидел человеческую фигуру. Нахлестывая нагайкой коня и крича на собак, гнался Науруз следом за ними. На небольшом бугорке, среди бурьяна, стоял человек. В руке у него был нож. Он стоял, расставив босые почерневшие ноги, спокойно и твердо. Хотя он был очень оборван, Наурузу сразу бросилось в глаза его спокойствие: он стоял, засунув одну руку в карман, а в другой держал нож и без страха, даже презрительно, ждал нападения собак. Его загорелое, с правильными чертами лицо обрамлено было русой бородой, оставлявшей открытыми его впалые щеки. С равнодушным любопытством, словно то, что происходило, его совсем не касалось, следил он за тем, как Науруз укрощает овчарок.

— Здорово, князь, — по-русски сказал этот человек.

Серые глаза его невесело, но твердо глядели на Науруза из-под темных бровей. Сейчас видно стало, что он еще молод, — борода старила его.

Науруз соскочил с коня и протянул ему руку.

— Ты, видно, еще настоящих князей не видел, — сказал Науруз, улыбаясь.

— Раз верхом сидишь, значит князь, — чуть усмехнувшись, ответил незнакомец.

Они сговорились быстро. Леонтий (так звали этого человека) пропадал с голоду в пустых степях, где его недавно обобрали какие-то бродяги, когда он возвращался к себе в село Дивное, неподалеку от Краснорецка.

С тех пор как Леонтий прибился к гурту, Наурузу стало много легче. Это был разумный, толковый человек. Кормились пастухи сытно, он быстро отъелся и обнаружил силу и ловкость. У Науруза было с собой кое-какое запасное платье. Леонтий принял его и сказал:

— В Ростове разочтемся.

Леонтий кое-что рассказывал про себя. То одно скажет, то другое. Посреди ночи, когда вдруг на зябком рассвете встревожатся и залают овчарки, пробудившись и обойдя гурт, пастухи подбрасывали в костер влажной от росы, трескучей и дымной травы и, закутавшись в овчины, не могли заснуть. Так начинался разговор — не разговор, а раздумье вслух, невеселые воспоминания. Говорил Леонтий, Науруз больше слушал.

Отец Леонтия овдовел рано и вскоре женился. Мачеха народила много маленьких братьев и сестриц. Потом отец умер, — остался Леонтий семнадцати лет, а с ним отцовы дети, отцовы подати-недоимки, кабальные долги. Стряхнул все это с себя Леонтий и ушел искать свое счастье.

— И ухажерочку свою увел, была у меня приветочка… — сказал он так, что Науруз по звуку голоса понял, что и здесь скрыто горе. — Ушли мы за Маныч, в Сальские степи. Землю нам чуть не даром нарезали. Землица такая, что хоть на хлеб ее мажь. Но каждое лето — суховей. Два года подряд что сеяли — и того не собирали. Вот тебе и вольная жизнь. Один расейский туда прибегал к нам: «А у вас, слышно, по всей России говорят, за Ростовом-батюшкой вольготная жизнь». Помер он в эту зиму. Много народу померло. Проработал я у богатого казака, расплатился он со мной ничего, кое-что себе осталось. А когда обратно возвращался, напали на меня какие-то — тоже, может, от нужды. Вот раздели всего и пустили. Иду, пробираюсь к себе в Дивное. Что там у них? Мачехе-то, видно, тоже не легко…

Обстоятельно рассказав Наурузу о том, на каких условиях иногородние арендуют казачьи земли, Леонтий добавил:

— Должно быть, от буржуя никуда не убежишь. Буржуй, видно, и у нас, за Ростовом, так же царствует, как и в России.

Науруз рассказал Леонтию о восстании на веселореченских пастбищах. Леонтий выслушал молча и медленно проговорил:

— Одна вошь всех нас жрет.

Даже подсчитывая, на сколько его обсчитал богатый казак, у которого он работал, Леонтий не повышал голоса; ясно было, ничего иного он и не ждал от богатых людей, от буржуев. О своей возлюбленной говорил он мало, скупо — она, оказывается, вернулась в Дивное раньше него. «Когда б имел златые горы и реки, полные вина», так, может, у нас по-другому бы все обернулось», — говорил Леонтий и так стискивал зубы, что желваки перекатывались на его скулах.

Много чего пережил Науруз с Леонтием. Приходилось им искать брода через широкую Кубань, изнемогая от жажды, проходить по солончакам. Довелось перенести и ураган, во время которого пропали четыре овцы. Все же они благополучно пригнали гурт в Ростов.

Науруз от Азиз-Али знал, что скот в Ростове надо сдать на кирпичниковские бойни, получить деньги и поездом вернуться в Краснорецк. Науруз с помощью Леонтия произвел полный расчет на бойнях и, не дав приказчикам украсть ни одной овцы, поразил их своей зоркостью и честностью. Приказчики зазвали их в трактир. Науруз угостил приказчиков, но сам, ссылаясь на закон Магомета, не пил. Приказчики, захмелев, советовали Наурузу поступить на бойни, манили прелестями легкой городской жизни. Науруза привлекала городская жизнь, ее бессонные ночные огни, бодрый и непрестанный каменный и железный гул, многолюдство и разнообразие человеческих лиц, сплетение людских голосов и музыки, раздававшейся то из дворов, то из открытых окон больших домов.

Но у Науруза под стелькой в сапоге лежала маленькая навощенная бумага, врученная ему Загоскиным для передачи слесарю Самарцеву, живущему на окраине Ростова, в Темернике, — и бумага эта его заботила. Нужно было вручить ее и тут же отправиться в Тифлис к Константину. Казалось бы, что стоило Наурузу выбросить эту бумажку, на которой неизвестно что написано, и остаться жить в Ростове? Но ему даже в голову не приходило это сделать.