Читаем без скачивания Зарево - Юрий Либединский

Но у Науруза под стелькой в сапоге лежала маленькая навощенная бумага, врученная ему Загоскиным для передачи слесарю Самарцеву, живущему на окраине Ростова, в Темернике, — и бумага эта его заботила. Нужно было вручить ее и тут же отправиться в Тифлис к Константину. Казалось бы, что стоило Наурузу выбросить эту бумажку, на которой неизвестно что написано, и остаться жить в Ростове? Но ему даже в голову не приходило это сделать.

Науруз проводил на вокзал Леонтия, торопившегося к себе в Дивное.

— Ну, может, встретимся когда, — при свете фонарей вглядываясь в лицо Науруза, сказал Леонтий. И вот исчез — один из многих хороших людей, каких ветром носит по широкому простору земли.

В этот же вечер Науруз пошел разыскивать на Темернике слесаря Самарцева. Когда детский голос окликнул его из-за калитки, он, как этому научил его Вася, сказал:

— Посылочку вам привез.

— От кого? — спросил детский голос.

— От дяди Володи, — ответил Науруз.

Калитка открылась, и девочка лет четырнадцати, с двумя черными косичками, провела его в дом. Науруз узнал Самарцева по описаниям Васи. Это был бритый старик в очках. Он молча взял навощенную бумагу и ушел с ней куда-то в глубь дома. Там зажегся свет, слышно было какое-то позвякивание. Девочка поставила перед Наурузом шипящую на сковородке яичницу и стакан молока. Когда старик вернулся, вытирая платком красные слезящиеся глаза, Науруз вскочил, как подобало при появлении старшего. Но тот сказал:

— Чего это вы вскочили, точно я унтер? Закусывайте, пожалуйста, с дороги.

Он присел, закурил папиросу и с удовольствием оглядывал Науруза.

— Да, — сказал он, — мы уж так и понимали, что, если из Краснорецка нет вестей, значит дела у вас неладные. Попался, значит, Стельмахов?..

На следующий день, за час до отхода товаро-пассажирского поезда Ростов — Баку, Науруз подошел к паровозу и стал его внимательно рассматривать. Минуты через три Науруза окликнул машинист:

— Что, князь, купить собираешься паровоз? Попробуй приценись, дешево отдам.

— Здравствуйте, Петр Федорович, — отчетливо ответил Науруз. — Вам тетя пирожки прислала.

— Вот те на! — сказал машинист. — Я думал, обыденный какой человек придет, а прислали черкеса. Ну, давай твои пирожки.

Науруз ушел и вернулся с двумя провожатыми, нагруженными тяжелыми мешками. Мешки были быстро приняты и спрятаны. А Науруз пошел назад от паровоза, показал кондуктору билет и устроился в вагоне у окна. Снова, но только в обратном порядке и с необычайной быстротой, замелькали мимо него те же степи, хутора и станицы, базары, проселочные дороги, вокзалы, города, красивые улицы и трущобы… и неисчислимые сотни тысяч людей — вся беспредельная, многомиллионная русская жизнь. В горах люди столетиями жили неподвижно, как камни, и правнук жил на том месте, где умер прадед. А здесь людей крутило, бросало, приносило, уносило. Люди появлялись и исчезали, точно их никогда и не было. Навеки сгинул ногаец Азиз-Али, зато появился Леонтий; сдружились, о многом переговорили, и вот ушел и он к себе в Дивное. Как-то будет у него с Нафисат — его приветочкой, что живет в доме Баташевых, в ауле Баташей?..

Тих и неслышен был в своей семье Исмаил, а когда умер старик — точно крыша дома провалилась.

Женившись в ранней молодости на безродной Хуреймат, он поссорился из-за этого со своими родными, ушел из старого Баташева поселка сюда, на склон горы, и поселился здесь.

Склон горы весь был загроможден валунами, и только в двух местах между камнями пробивались травы. Два года Исмаил и Хуреймат ворочали здесь камни. А на третий год у них стало два поля. Каждое это поле Хуреймат могла покрыть своим белым платком. Но когда Исмаил засеял ячменем свои поля и они празднично зазеленели, похоже было, что суровая гора, покрытая камнями, улыбнулась. Здесь же среди камней Исмаил и Хуреймат сложили свое словно вросшее в гору жилище. Семья прибывала, стены жилища раздвигались вширь, хлеба с каждым годом нужно было все больше. Исмаил бережно приносил на свои поля то чернозему из леса, то кучку навоза с дороги. Но зелененькие лоскуты полей от этого не становились больше. И тогда Исмаил снова лазил по склону горы, долго лазил — и нашел участок, где валуны расступались, давая место камням помельче. И хотя ни одной травинки не пробивалось здесь сквозь щели, Исмаил решил сам пробиваться к земле, — всю свою жизнь отдал он этому труду.

Десятилетие проходило за десятилетием. Подросли сыновья, потом внуки. В день, когда началось восстание на пастбищах, все Верхние Баташевы ушли в аул, только Исмаил остался один на своем поле — так все Верхние Баташевы, вслед за Исмаилом, называли каменную яму на склоне горы.

В последний день своей жизни Исмаилу удалось вывернуть последний камень и рукой дотронуться до студеной зернистой земли. Наверно, обрадованный тем, что труд всей его жизни увенчался успехом, он поторопился, не укрепил как следует рокового камня, сдвинулся камень и размозжил ему голову…

Теперь этот большой камень поставлен на могиле Исмаила, и на нем старательной рукой Сафара — одного из внуков Исмаила — высечены кирка, мотыга и кумган. Тысячелетия пройдут, имя Исмаила забудется, но все будут знать, что похоронен здесь человек, который честно трудился всю жизнь и, когда его томила жажда, пил горную родниковую воду.

А рядом с черным камнем, над могилой старика, стоит белая глыба речного камня кварца, и только меч высечен на ней. Это могила молодого Хусейна — четвертого сына старика Исмаила. Храбрым юношей был Хусейн. Заступился он за вдову, убил ее обидчика, сам был убит и через несколько дней после смерти отца лег рядом с ним на родовом кладбище Баташевых.

Кирка и мотыга Исмаила перешли к его старшему сыну Мусе. Поднимаясь на рассвете, так же рано, как вставал отец, Муса шел на «поле», грузный, похожий на те каменные глыбы, которые он ворочал всю жизнь.

Вот он на «поле». Среди хаоса камней, внизу, как вода в водоеме, на глубине более человеческого роста, лежит кусок черной земли шагов десять в длину и столько же в ширину.

И морщины на каменном лице Мусы чуть дрогнули, он доволен, недаром умер отец, не напрасно трудятся они с братом Али.

Брат Али, похожий на Мусу, но только более живой и веселый, не сопровождает его в это раннее время. Но не пройдет и часа, как он тоже с киркой и мотыгой появится тут. Старший сын Мусы, чернобородый рослый Элдар, поглощенный заботами о своей быстро увеличивающейся семье, давно уже считал эту возню с камнями занятием никчемным; второй сын Мусы, мечтательный и беспокойный Сафар, ростом и повадкой похожий на своего убитого дядю Хусейна, все шептался с двоюродным братом своим и сверстником, крепышом Касботом, сыном Али, и уговаривал его уйти из Старого аула на заработки.

При жизни деда Касбот, бывало, тоже выходил поворочать камни и гордился, когда слышал от старших скупое слово одобрения. Но после событий последнего года Касбот охладел к работе. Иногда он подходил к краю ямы, своими маленькими и, казалось бы, сонными синими глазами пристально наблюдал за тем, как работают его старшие родичи. Но стоило кому-нибудь из них окликнуть его, он тут же поспешно уходил.

Широколицый, русый Касбот явно пошел в породу своей матери — в Даниловых. Но многое ему передал и отец. Касбот, правда, как и Али, был миролюбив, никогда не прибегал к оружию. Но если его очень уж задирали сверстники, он пускал в ход увесистый кулак левой руки (был он левша) — тогда от удара обидчик, даже не застонав, валился на землю.

Касбот преданно любил своего дядю Хусейна, восхищался им и был у него на побегушках. После смерти Хусейна Касбот свои чувства перенес на друга его Науруза и на тетку свою, любимую сестру Хусейна — Нафисат.

Касбот был немногим младше ее. Ей исполнилось всего пять лет, когда она среди смуглых и черноглазых баташевских детей выбрала его, русого, синеглазого и румяного. С трудом она, пятилетняя, таскала трехлетнего увесистого бутуза, со всей серьезностью воображая, будто это ее сын. Касбот с детства привык, что Нафисат — это лучший друг и защитник его. А сейчас он с гордостью и радостью почувствовал себя ее другом и защитником. Нафисат ценила эту дружбу — на Касбота можно было положиться. Она рассказала Касботу о Наурузе и друзьях его и уверена была: в трудный час Касбот ей поможет.

Уныло и беспокойно показалось Нафисат в Старом ауле, когда она, как всегда, в конце лета вернулась с пастбищ. В каждой семье недосчитывались самых молодых и смелых: одни были убиты, другие томились в Краснорецкой тюрьме. Пусто и печально стало в Баташеве, как бывает в лесу после большого пожара. Во всех селениях, во всех родовых поселках молодежь бросала привычную работу и стремилась уйти на заработки куда-нибудь подальше. Даже свадьбы стали редки, и только из конца в конец долины слышны были печальные песни девушек в вечерний час, когда похожие на муравейник поселки отбрасывали лиловые тени на желтеющие поля…