Читаем без скачивания Консул - Зоя Воскресенская

За шестнадцать лет работы маляром Петраков приобрел славу хорошего, непьющего мастера. На верфи сейчас заканчивает отделочные работы в каютах.

Андрей, насвистывая, макал кисть на длинной ручке в ведро с краской, отжимал ее о край ведра и, не уронив ни капли на пол, наносил краску на стену. В кают-компанию заглянул советский инженер-приемщик. Молодой, веселый, но весьма придирчивый. Он постоял, посмотрел.

— Отлично работаете, — неожиданно сказал он. — В Советском Союзе были бы ударником.

— А может быть, и буду, — в тон ему ответил Петраков.

"А может быть, и впрямь буду", — подумал он, и от одной этой мысли становилось празднично на душе. И радовал предстоящий заказ. В связи с ожидаемым прибавлением семейства расходы возрастут. Марта ушла с работы. Нужны всякие пеленки, коляска, кроватка. Все это требует денег. Очень кстати предложение Петра. Петр Захаров. Еще до революции поселился в Финляндии, участвовал в мировой войне, затем в походе белофиннов на Советскую Карелию. Потом завел антикварную лавочку. Лавка была скорее клубом для белоэмигрантов, чем доходным предприятием. Редко кто заходил порыться в старом хламе. Захаров стал коммивояжером одной пушной фирмы, ездил несколько раз в Ленинград на пушные аукционы. И однажды привез оттуда себе жену-балерину, чернявую девчонку, чуть ли не втрое моложе себя. Но роскошную жизнь своей молодой жене он обеспечить не мог: фирма вскоре разорилась, и Захаров занимался тем, что скупал и перепродавал разное старье. Андрей раньше частенько заходил в лавочку к Захарову. Но потом у него появилась Марта, обзавелся собственной семьей, да и надоело попусту трепаться и переливать из пустого в порожнее с белыми офицерами, для которых Петраков был "нижним чином".

Петраков закончил работу в кают-компании, и пошел разыскивать инженера-приемщика.

— Всё? — спросил Петраков.

— Нет, еще надо косметику навести в коридорах, в машинном отделении. Грузили уголь, заливали мазут, испачкали стены, — сказал приемщик. — Еще дня на два работы хватит. А сейчас свободны.

Петраков поехал к Петру.

Дверь ему открыла чернявка, как заочно называл Андрей жену Захарова. Она поздоровалась, кликнула мужа, а сама убежала в комнату, подпрыгивая на своих тоненьких ножках.

Вышел Петр. Он погрузнел, в коричневом суконном халате, отделанном золотистым шнуром, выглядел эдаким барином. В квартире тоже перемены: в столовой новая дорогая мебель, а в кухне, через которую прошел Петраков, заметил белый американский холодильник, который он видел только в богатых квартирах.

— Разбогател? — спросил Андрей.

— Да. От нескольких фирм теперь работаю. Разъезжаю по заграницам, закупаю разные товары. Должно когда-нибудь улыбнуться человеку счастье. Вот я и о тебе подумал. Одному иностранцу надо отремонтировать загородную виллу. Возьмешься?

— Надо посмотреть, — ответил Андрей. — А что за иностранец?

— Да кто его знает, — прикрыл ладонью зевок Петр. — Зашел ко мне в лавку, сказал, что старинный фарфор собирает, купил у меня китайскую вазу. Не торговался: видно, состоятельный. Спросил, не знаю ли я хорошего маляра. Я вспомнил про тебя. Он оставил адрес. Вот, возьми. Просил приехать сегодня.

— Далековато, — посмотрел на адрес Петраков. — Это километров двадцать от города. Ну да ладно. Оставлю велосипед у конечной трамвайной остановки, а дальше поеду на автобусе…

Сошел, как было указано в записке, на девятнадцатом километре и пошел по тропинке. В лесу, в густых зарослях, стоял одноэтажный дом. "Какая же это богатая вилла?" — подумал Петраков. Видно, ошибся. Но решил все же зайти. Поднялся по ступенькам на застекленную террасу. Уже темнело, и в доме светился огонь. Вышел мужчина. Толстые стекла очков делали глаза неестественно большими.

Петраков спросил, туда ли он попал, и показал записку с адресом.

— Туда, туда, — ответил по-русски с сильным акцентом хозяин дома. — Проходите.

Петраков шел следом и осматривал комнаты. Ремонт пустяковый, просто надо освежить комнаты, которые казались нежилыми. Самая необходимая мебель, и никаких признаков семейного жилья.

"Ерундовая работа. Едва ли стоит связываться, да еще ездить в такую даль. Никакой выгоды", — размышлял Андрей.

— Садитесь, — пригласил хозяин, вводя Петракова в кабинет, в котором стоял письменный стол, диван и несколько стульев. На столе ни бумаг, ни чернильницы, ни настольной лампы, один желтый кожаный портфель.

— Вы советский гражданин? — спросил хозяин.

— Нет еще.

— Значит, живете по нансеновскому паспорту. Подали заявление о приеме в советское гражданство? Чего это вы решились?

— Хочу, чтобы мой будущий ребенок не был от рождения беженцем.

— Отличная мысль, — одобрил хозяин. — И вы надеетесь, что после всего того, что вы совершили против своей родины, вам дадут советский паспорт?

— Я надеюсь, — твердо сказал Петраков. — Но откуда вам об этом известно? Петр Захаров, что ли, рассказал? И какое это имеет отношение к ремонту вашей дачи?

— Я никакого Петра Захарова не знаю, а вот о вас знаю все. И я полагаю, что у вас хватило ума, чтобы не рассказать консулу Яркову главное.

— Нет, рассказал, как на исповеди… И все же давайте перейдем к делу. Какой ремонт вам требуется?

— Да, перейдем к делу, — согласился хозяин. — Я полагаю, что вы не информировали Яркова о том, что являетесь агентом германской разведки — Рейхсзихерхейтсхауптамта?

— Что-о-о? — изумленно уставился в какие-то незрячие глаза хозяина Андрей.

— А то, что вы дали письменное обязательство служить германской разведке и оказывать любую помощь в борьбе против Советской России. И получили аванс, который даже не отработали.

Холодный пот выступил на лбу Петракова, а по спине пробежали мурашки… Он совсем забыл об этом.

В двадцать первом году, еще не остыв от мятежного угара, все еще надеясь взять реванш за поражение, участники кронштадтского мятежа бежали в Финляндию и готовы были связаться с чертом, дьяволом, с кем угодно. Тогда все давали какие-то клятвенные письменные обязательства французам, англичанам, немцам, получали деньги, слыли за героев, создавали какие-то союзы, братства, партии. Все это распадалось и опять создавалось. Немцев интересовали прежде всего люди, имевшие связи в России, офицеры. У Петракова не было интересных для немцев связей, и о нем забыли. И он забыл.

— Но это было шестнадцать лет назад, — сказал Андрей. — Тогда не было гитлеровской Германии, я давал какую-то подписку тогдашнему вермахту.

— Нет, это было не в 1921-м, а в 1934 году.

— Вы ошибаетесь! — воскликнул Петраков.

Хозяин дачи вынул изо рта сигару, положил ее в углубление пепельницы, не торопясь раскрыл портфель, лежавший на столе, и извлек из него две пожелтевшие бумаги.

— Узнаете? — спросил он.

Да, это была его, Петракова, расписка в получении двухсот марок и подписка — какая-то клятва "бороться с коммунистической Россией до конца".

— А конец еще не наступил, — многозначительно сказал хозяин, снова защемив желтоватыми зубами кончик сигары.

— Но когда это написано? — спросил Петраков.

— Извольте посмотреть.

В конце листка рукой Петракова стояла дата — "26 июня 1934 года". И никаких следов подчистки или исправления.

— Но это подлог! — воскликнул Андрей.

— Можете жаловаться советскому консулу, — откинувшись на спинку стула и глядя сычьими глазами на Андрея, произнес немец и захохотал.

— Да, я пойду и все расскажу советскому консулу, — в ярости сжав кулаки, стараясь сдержать бивший его озноб, сказал Петраков.

— Ну и чего же вы этим добьетесь? Вам откажут в советском гражданстве. Мы постараемся представить вас перед финскими властями как советского шпиона. А это означает многолетнее тюремное заключение. И никто за вас не вступится. Вы — человек без гражданства. Тем строже с вас спросят. Вашу жену посадят в тюрьму за принадлежность к подпольной коммунистической организации. Ребенка ей позволят родить, но определят в приют для сирот.

Человек с сычьими глазами явно наслаждался произведенным эффектом. Петраков сидел бледный, растерянный. "Надо пойти к Яркову. Рассказать", — лихорадочно пульсировало в голове Андрея.

И гитлеровец словно угадал намерение Петракова.

— Вам известен большевик Нагнибеда? — выложил хозяин дачи свой последний козырь.

— Мы служили с ним на линкоре "Петропавловск", — пораженный осведомленностью немца, ответил Петраков.

— Совершенно верно. И этот Нагнибеда, которого вы засадили в корабельную тюрьму, ничего не забыл. Он решил с вами рассчитаться.

— Но он и понятия не имеет о моем существовании. — Петраков совершенно был сбит с толку.

— И вы его не узнали? — Гитлеровец приблизил свое лицо к Петракову. Казалось, у него не глаза, а фары на лице. В толстых стеклах многократно отражался свет лампы. — Так знайте: Нагнибеда и консул Ярков одно и то же лицо. Он сменил отцовскую фамилию на фамилию матери. Мы ему поможем, подкинем джокер — фотокопию вашей подписки.