моменту, как мы из подъезда вылетели.
— Ох, и Митрич тут кстати. Скорее сюда, помощь нужна. Петровна, звони в скорую — младенца избили, и мать на ладан дышит. Так и скажи им — убийство у нас.
— Какое убийство, чего вы несете, — рычал Олег Дмитриевич, наш участковый, живший в соседнем доме. Видно, до нашего появления он с собакой гулял, потому что Бим под ногами у него крутился. И тоже выл.
Пока сердобольные стражи дворового порядка созывали помощь и требовали от Митрича защиты, я устроилась на лавочке. Пыталась одновременно успокоить дочь и унять кровь, что стекала на мою кофту. Выскочили мы как были и без курток нам питерской осенью оказалось зябко, но даже это не могло меня заставить пойти наверх, в квартиру.
А вот Олега Дмитриевича заставил долг. И домовые феечки.
Скорая помощь прибыла почти одновременно с нарядом полиции. Петровна сразу всех сориентировала: кому куда пойти и что срочно делать. Полицейские отправились за Митричем, а остальные свидетели обещали держаться очереди и бурно выражали свое желание высказаться.
Фельдшер «Скорой» быстро осмотрел Лизу. Протер ей голову тампоном с перекисью. А потом, оглядывая мое лицо с бурыми потеками и, вероятно, наливающимися синяками спокойно сказал:
— Ребенку на ночь ванну с солью можно, молока теплого или что там за чай успокоительный даете? Ромашку, фенхель. Вам мазать ушибы троксевазином, можно бадягой. Тут, где рассечено, я сейчас банеоцином присыплю. Повторяйте, пока не подсохнет. Бумагу я вам выпишу. Завтра хорошо бы побои снять в травмпункте. Ну, или хотите, сейчас в больницу?
— Думаете мне надо? Сотрясение? — соображаю я не очень, да.
— Все возможно. Давайте, доедем, дежурный врач посмотрит, и документы оформит как следует.
— Я не могу оставить дочь.
— С собой берите.
Тут из подъезда явил себя Олег Дмитриевич:
— Поезжай, Лада, не отказывайся. Вот, я вещи ваши захватил. Муж твой сейчас занят, но возвращаться в квартиру я бы не советовал.
Домовая и дворовая общественность стали хором возмущаться, стараясь перекричать друг друга.
А я поняла, что я все.
Не могу больше.
Для меня этого уже слишком много.
Не тяну.
— Ох, лови ее, дурень!
И тишина.
Придя в себя в машине скорой помощи, приоткрыв заплывшие глаза и найдя взглядом измученную дочь, дремавшую на руках у фельдшера, я не поняла, а почувствовала, что пришел мой черед усваивать те жёсткие, даже жестокие уроки, которые преподносит самый суровый и самый беспристрастный учитель — жизнь.
Путь я вижу для нас с дочерью только один.
Глава 30
Руслан
Веселье в жизни обороты сбрасывать отказывалось.
С Ником на следующий день метнулись к профессору Алиеву. А чего дома загибаться от тоски или опять творить на психе какую-нибудь хрень?
Хотели отвлечься.
Ну, да. План перевыполнили, бл*.
Тяжело. Больно.
Я потом сильно жалел, что нельзя поплакать. Бро не заценит. Буду до вечера терпеть, пока мать не вернется.
Это жизнь, и это ужасно.
Видеть, как угасает могучий богатырь, офигенный мозг, огромное сердце, надежное плечо и не иметь возможности хоть чем-то помочь — горько.
Посидели мы, чай попили, Ником похвастались (он очень кстати молчал, впечатлившись), я голову пеплом пос ы пал, повинился.
Да и отчалили в печали. Пусть Инесса Арнольдовна и молодцом держалась, но боль из глаз у нее теперь не уходит. А руки мелко дрожат.
Страшно.
Страшно мне терять символы счастливого детства.
А они все, как сговорились.
Николаич, мой куратор «оттуда», проявился, когда мы с Ником какао неурочное пили дома после визита к Алиевым.
Успокаивали нервы.
— Дело такое вышло, боец, что карьеру ты завершаешь. Сейчас спокойно восстанавливайся, потом контракт закрывай. И добро пожаловать в мирную жизнь, парень.
Што?
— В смысле? Я же всю жизнь планировал? Да и там еще времени…
— Отставить. Слушай мою команду: поправить здоровье, уволиться. Как понял?
Не понимаю ничего, но отвечаю правильно. Как положено:
— Вас понял. Есть поправить здоровье и уволиться.
— Вот и молодец. Хоть по этому поводу родители выдохнут, — тонко намекающе бурчит Николаич.
Не будем разочаровывать наставника:
— А что там у вас творится-то? Что за жесть с Игорем Александровичем?
— Э, да какая там жесть? Спятил старый. Уже к шестидесяти, а все туда же: любовь, вишь, у него образовалась, — как-то круто завернул с порога тот, кто все-все в Универе у родителей знает.
Но тема такая, скользкая:
— Ну, чувства. Бывает.
— Это у тебя чувства, хоть и глупость это ты себе выдумал, я скажу. А у него, как есть дурость. Хотя тебя эта «любовь» начальства вроде не должна сильно зацепить. Но ты не расслабляйся! Там похуже картинка, на кафедре.
— Не пугайте, пуганый.
— Эх, малец. Пуганый тут нашелся. К нам в Университет на кафедру социологии тетка твоя, условная, скажем так, устроилась в прошлом сентябре.
Вот это новости.
И перспективы.
— Условная тетка? Это что за зверь?
— Это сестра профессора Ланского. Ума она не унаследовала от их общих предков, но наглая, хваткая и ушлая баба.
— И чего?
— Ничего. Хорошего. Что Рита, что Владимир — люди приличные, честные, коварством не обладают и угрозы не ждут.
Это правда, хоть и не совсем. Мама-то за последние годы вроде уже адекватнее к миру и обществу в целом стала относиться.
Но проблемы в чем?
— Ну, родня неприятная привалила. Я ее как-то лет десять назад мельком видел — такая кукольного типа вроде.
— Да и хрен бы с ней, с внешностью. Она проректора нашего обхаживает. Желает стать проректоршей, да мать твою уволить и с отцом их развести. Я с Ритой летом говорил, она обещала подумать и мужу как-нибудь аккуратно донести все это. Владу-то сейчас не до бабских глупостей, там у него в «секретке» такой проект, что ё! Всему миру сопло Лаваля палкой-копалкой покажется.
— Дома батя ничего особенного не говорил, — тяну задумчиво, перебирая все «отрывки из обрывков» и намеков от отца за последние годы.
Пусто.
— Кто ж тебе такое скажет? Допуск не тот. Да и вообще, тут и студенты матери твоей ему нервы треплют, и науку он вперед локомотивом тащит, и Игорь в эту свою ересь впал, никак Ланского не защищает от хищниц наших. А Рита выше этого всего. И у нее тоже и студенты, и магистры, и аспирант вот защитился блестяще. А баб от мужа гонять некогда.
Это понятно. Мама такая, очень свободу выбора уважает. А то, что выбор этот совершился давно, ей не аргумент. Типа, это ежедневное мероприятие.
— Так, а чего делать?
Наставник хмыкает, но указания, конечно, раздает:
— Тебе? Здоровье поправлять, брата адаптировать к социуму и думать — чего ты теперь, после провала контракта, весь из себя супер-спец делать будешь.
— Понял. Принял. Разрешите исполнять?
— Исполняй. Юморист недоделанный. Как был, так и остался раздолбаем.
Вполне себе комплимент, а?
Да и не худшее амплуа, между прочим.
Но если учесть, откуда мы с Марком недавно выбрались, то вообще зашибись: справилась психика с нагрузкой, мы выжили, и почти нормальные же вроде?
А вот папина родня нам не вперлась вообще никак. Тут с мамой надо обязательно обстоятельно поговорить. Насрать на то, что это неловко, папа не хочет и ему неприятно.
Поговорить.
Прояснить, что за подставы от них ждать и куда бежать в таком случае. Может, упредить как-то?
Вот, вечером это и обсудим спокойно. И про Ладу, надеюсь, я уже смогу сказать что-то внятное. И про перспективы службы, вернее, их полное отсутствие. Может в альма-матер преподавать пойти? Или хоть инструктором возьмут?
Хотя они меня до этого еще на освидетельствование к мозгоправу засунут. А там хрен пойми, что вылезти может, да.
Ситуация.
Ну, хоть у бати должно быть все спокойно: симпозиум, выступление, награждение, банкет, домой.
Ага, спокойно, видимо, вообще не про нас.
Глава 31
Маргарита
Устроившись в кухне с какао и старшим сыном, наладилась обсудить важное, послушать повзрослевшую деточку, да, может, увидеть хоть какую звезду во мраке ночи вокруг нашего семейства?
Как-то одновременно у всех вдруг проблемы полезли. Не хочется, конечно, думать о людях гадости, но с трудом верится, что все это паршивое сейчас проявилось случайно.
Шеф еще со своими страданиями. Никакого от мужика толку ни в преподавании, ни в административной работе, ни в общественной жизни.
С Никитой вроде бы стало полегче, но вот вернулся с такой помпой Русик, и малыша опять откинуло назад в адекватности
