— Имя моё Аланджир ти Онанья Оролик, из рода Онанья. Род мой один из самых древних и уважаемых. Основатель оного, Аланджир, долгие годы плавал с норманнами, пока не осел в достославной Англии, в Гастингс-холл. В молодые годы он покрыл себя боевой славой и увековечил домовых в мифах и легендах викингов, а к старости — домовничал в замке да растил детишек. Кровь отважного Аланджира не раз вскипала и в жилах его потомков. История моих предков несёт в себе немало героических моментов. Стоит вспомнить имена…
— Стоп! — довольно грубо перебил я его. — Я не просил вас рассказывать обо всём вашем семействе! Я спрашивал, кто вы и что это за место! — Человечек разочарованно вздохнул, снял и спрятал очки.
— Я домовой, молодой человек, смотритель библиотеки, хранитель Цитадели. Можете звать меня Рол.
— Домовой? — Мой вопрос, казалось, снова разозлил его.
— Ну вот! Старая история! Сейчас он начнёт тереть глаза или чертить в воздухе всякие глупые знаки!
Я слегка обиделся.
— Отчего же? Я просто удивился. Дело в том, что я в своей жизни не очень-то часто имел дело с домовыми.
— Заметно!
Домовой глядел хмуро и дул губы. Я попробовал снова.
— Я очень перед вами извиняюсь за то, что так грубо вас перебил. Поймите, я совершенно не представляю, где находится эта Цитадель и как я сюда попал.
— Цитадель расположена у границы, на территории королевства Белгр. А вас принесли сюда чёрные и оставили лежать. Я всегда прячусь, когда они приходят. Чёрные плохо относятся к домовым и, как они выражаются, «всякой нечисти». Сначала я думал, ты — один из них, а потом смотрю, одёжкой не вышел, да и вообще… — Взгляд его был полон скепсиса. — Тогда я решил привести тебя в чувство, а ты полез драться. — Обвиняющий перст домового ткнул меня в живот.
— Я ведь уже извинился!
— Ладно, ладно. Я всё забыл. — Рол блеснул на меня глазами из-под густых бровей, — Я уже представился, теперь твоя очередь.
— А? — Я поднялся, сделал пару шагов к двери и уткнулся в груду сваленных с полок книг, пол был так густо усыпан бумагой, что я не знал, куда поставить ногу. — Соколов Никита. — Я развернулся и, приподнимая листы носком кроссовки, двинулся к окну.
Домовой прищёлкнул языком.
— Непобедимый Сокол. Красивое имя, но короткое. А как насчёт генеалогии?
— Что насчёт генеалогии?
Мозаичный витраж широкого библиотечного окна изображал писца, корпящего над книгой. Сняв пару томов с низенького подоконника, я встал на него, упёрся лбом в стекло. Погода была хорошей — солнце жарило вовсю. Далеко внизу виднелся кусок каменной кладки и застывшая фигура в чёрной рясе с капюшоном.
— Э-э-э! Незнание генеалогии оскорбляет память предков. Но, если хочешь, я могу поискать в библиотеке и найти что-нибудь о тебе. Кто твои родители? Где ты родился?
— Вряд ли здесь будет что-нибудь. — Я обвёл взглядом стеллажи в сомнении. — Я родился в России. Да и не важно…
Рол подался вперёд, вытаращившись на меня как на какое-нибудь чудо света.
— Россия? Старый мир? Ты пришёл оттуда?
— Ну да. Послушай, а сколько же я тут провалялся?
Но Рол меня уже не слушал. Он носился по библиотеке, вздымая ногами бумажный снег, сбрасывая свитки со столов и причитая:
— О, светлое небо! Какое счастье, какая удача! Такого случая можно ждать тысячи лет, а тут он сам пришёл ко мне в руки!
Замерев вдруг, он беспомощно оглянулся.
— Катастрофа! Где же оно?! Если я его не найду, это же будет ужас что такое! — И принялся с удвоенной энергией ворошить пергамент. Вдруг он радостно воскликнул: — Ага! Вот! Я нашёл!
В высоко поднятой руке домовой держал перо и чернильницу. Схватив первый попавшийся чистый лист, он снова уселся в кресло, пристроил чернильницу рядом, погрыз перо и склонился над бумагой… Однако писать ничего не стал. Когда я уже начал гадать, чего же он ждёт, домовой поднял на меня глаза и возмущённо спросил:
— Чего же вы ждёте?
— Я? А что я должен делать?
— Диктовать!
— Диктовать?! Что?!
— Всё! Расскажите мне обо всём, что произошло за последние тридцать два года в вашем мире. Я хочу знать всё об Азии, Китае, Африке, Европе, Америке и, конечно, об Англии, старой доброй Англии, родине моих предков!
Я соскочил с подоконника. Двинулся назад по расчищенной дорожке, поднимая и просматривая листы. Это были деловые письма, сметы, договора, отчёты о строительстве — в сопровождении детальных и достаточно точных планов построек.
— Хорошо. Я расскажу всё, что только смогу вспомнить. Но я и сам хотел бы задать пару вопросов. В последнее время весь мир для меня перевернулся, и я хочу иметь разумное этому объяснение.
— Великолепно, молодой человек! Я готов ответить на любой ваш вопрос. Будем задавать их по очереди. — Тут он улыбнулся и лукаво подмигнул. — Только, чур, рассказывать всё подробно и точно. История любит ясность.
Мельник-домовой Аланджир ти Онанья Авил снял запорошенный мукой фартук и, повесив его на гвоздь, вышел под остывающее осеннее солнце. Мельница, большой птицей приземлившаяся на вершину холма, лениво взмахивала крыльями. Ветерок едва шевелил опавшие листья. Серебряные паутинки ткали что-то в хрустально-прозрачном воздухе. Это была осень 1229 года от Рождества Христова. Отец Джеймс помог монахам загрузить последний мешок монастырской муки и пошёл расплатиться с хозяином. Ещё издали Авил замахал руками.
— Погоди, погоди распускать кошелёк, отец. Вот к Сочельнику родится у меня дочь, окрестишь её, тем и расплатишься.
Отец Джеймс широко улыбнулся, увеличив число морщинок у рта. Светло-серые глаза его ласково сощурились под густыми белыми бровями. Стар уже стал отец Джеймс.
— А не сын?
— Хватит! Сколько уж можно? Дочь! Назовём мы её Кристиной, и пусть голосок у неё будет, что твои рождественские бубенчики, раз уж приспичило ей родиться в такое время! — Авил подошёл, опёрся о телегу, настроившись поболтать со старым другом.
— Слыхал новости? — Отец Джеймс встал совсем рядом, заговорил тише. — Что говорят о доминиканцах? «Псы Господни, что идут терзать тела врагов Его».
Джеймс, очевидно, повторял чьи-то слова.
— Доминиканская инквизиция? — Авил пятернёй расчесал густую бороду. — Как же, наслышан.
— И что ты об этом думаешь? — Джеймс крутил в пальцах соломинку, через такие, бывало, в детстве пили собранный в берестяные баклажки берёзовый сок.
— А зачем мне об этом думать? — Авил успокоился, когда понял, куда клонит монах. Уже не первый год в окрестностях Гастингс-холла селились беженцы. Пришлые говорили на чужом наречии, а в остальном всем походили на местных. Толковали, будто бы поселенцы пришли из Кале, Руана, а иные — из самой Тулузы. — Мы в Бога веруем, в церковь всегда ходим, да и не мой ли дед отдал Гастингс-холл под монастырь, когда старый лорд помер?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
