В июне 1944 года немецких солдат во Франции поддерживало смешанное чувство обреченности и слепой веры. Однако у большинства теплилось чувство нереальности ожидаемых событий; большинство утешало себя мыслью, что с какой стати их конкретный, обдуваемый ветрами участок песчаных дюн со скудными условиями размещения и с артиллерийскими позициями западные союзники решат в первую очередь превратить в самое крупное поле битвы за всю историю. «Было не в наших интересах думать слишком много о наших чувствах, — сухо заметил капитан Эбергард Вагеман, штабной офицер из 21-й танковой дивизии. — Мы вполне осознавали, что ни наши солдаты, ни наши танки не были достаточно высокого качества». Войска в дивизии не верили в способности своего командира генерала Фойхтингера, хотя Роммель все еще был о нем хорошего мнения, которое вскоре изменится к худшему, 21-я танковая дивизия сохранила в своих рядах ядро ветеранов, свидетелей славных дней в Африке, но она была доведена до своего штатного состава за счет призывников весьма скромных качеств, а оснащена в значительной мере французской боевой техникой, подогнанной до нужных параметров своими силами на местах. И тем не менее эта дивизия, развернутая вокруг Кана, будет первым немецким бронетанковым соединением, которому предстояло принять на себя удар высаживавшихся союзников.
«Мы уже больше не рассчитывали на тотальную победу, — вспоминал впоследствии сержант Гельмут Гюнтер из 17-й моторизованной дивизии СС, — но у нас еще было непоколебленное чувство лояльности. В России мы сражались человек против человека. Мы знали, что в Нормандии это будет бой людей против машин». Прошедший подготовку танкиста перед войной, Гюнтер в сентябре 1939 года добровольно вступил в вермахт в возрасте 20 лет, с боями прошел через всю Европу, получил обморожения под Москвой, после чего был эвакуирован в тыл, а по выздоровлении работал инструктором в пехоте и оттуда в январе 1944 года был направлен в эсэсовскую танковую часть. Теперь, как командир взвода в разведывательном батальоне, он занимался обучением 18-летних новобранцев.
Однажды майским утром Роммель посетил 1716-й артиллерийский полк на позициях вокруг Уистреама. Собравшимся вокруг него офицерам батареи он сказал: «Если они будут высаживаться, то это произойдет здесь». Но лейтенант Рудольф Шааф не верил ему. Дважды раненный в ноги в России, Шааф был одним из тех многих офицеров и солдат, доставленных во Францию, так как они больше не были пригодны для использования на востоке, — он ходил с заметной хромотой. Он, как и большинство его товарищей, наслаждался жизнью во Франции — хорошее питание, спиртное, и все это дешево. Больше всего они были благодарны судьбе за то, что теперь они не на востоке. «Солдаты выполняли самую минимальную работу, чтобы больше времени оставалось для боевой подготовки, — рассказывал Шааф, — и мы были в основном заняты установкой заграждений из колючей проволоки и возведением препятствий против возможной посадки планеров — «спаржи Роммеля», как их назвали солдаты». Рядовой Гейнц Вальц, общительный швабский лавочник, служивший теперь в качестве связиста в 266-м артиллерийском полку в восточной части Котантена, с тревогой узнал в начале июня, что предстоит очередное «вычесывание» его части, чтобы отобрать людей для отправки на Восточный фронт. Он уже побывал в России в составе рабочего подразделения и знал, что на сей раз будет очевидным кандидатом для отправки туда. Внезапное появление союзников избавило его от этой участи.
Между солдатами расположившихся в прибрежной зоне дивизий сухопутных войск и отборных эсэсовских частей существовала глубокая пропасть, в лучшем случае — во взглядах на их роль в предстоявших событиях, в худшем смысле — в открытых пораженческих настроениях. Сержант Штобер из 17-й эсэсовской моторизованной дивизии, 22-летний ветеран Восточного фронта, был направлен в Сен-Ло на краткосрочные курсы противохимической защиты, где он оказался вместе с солдатами из 7-й армии. Солдаты из береговых дивизий держались подальше от людей, подобных Штоберу, хотя вопреки распространенному мнению враждебности между солдатами СС и вермахта не было. Особенно флегматичным было молчание русских. Штобер был немало удивлен, встретив среди солдат одного русского, которого он сам взял в плен на востоке в 1941 году. Сын фермера из Восточной Пруссии, Штобер понимал, что вторжение западных союзников развяжет сражение, которое станет решающим в этой войне. Как и у многих солдат по обе стороны Ла-Манша, бесконечное ожидание предстоящего удара вызывало у него огромное напряжение.
Лейтенант Вальтер Крюгер, офицер связи 12-й танковой дивизии СС, был образцовым эсэсовцем, утверждавшим свою «непоколебимую уверенность в победе от начала до конца». Личный состав этой дивизии, сформированный из членов организаций гитлерюгенда, представлял собой наиболее упорного и фанатичного противника, с которым предстояло встретиться высаживающимся союзникам. «Они получили соответствующую подготовку в гитлерюгенде, — с гордостью подчеркивал Крюгер. — В них было развито чувство порядка и дисциплины. Они знали дело!» Они без конца практиковали наступление со своих позиций, из лагеря возле Эвре, к побережью Нормандии. Главной проблемой у них была нехватка горючего, что сдерживало учебно-тренировочные занятия и вызывало такие второстепенного рода ограничения, как сбор дивизионной почты на повозке с лошадью.
В последнюю неделю мая Крюгер оказался одним из 60 офицеров своей дивизии, которых срочно вызвали в штаб дивизии и которые не имели никакого представления о причине их вызова. К их великому удивлению, по прибытии они увидели собранных здесь своих жен, которых доставили из Германии по приказу генерала Фрица Витта, командира дивизии. «Поскольку впредь у вас не будет отпусков, — сказал генерал, — то вы можете ехать со своими женами в Париж на два дня и затем попрощаться с ними». Крюгер объяснил своей жене Марте, что все это, очевидно, означало, что их готовят «к тому делу». Он отдал жене все свои личные вещи, чтобы та увезла их в Германию. «Нам сказали, что первые пять дней будут решающими. Если мы не сумеем сорвать десантирование, потом это уже будет невозможно».
Многое зависело от действий 12-й танковой дивизии СС и других девяти танковых дивизий, находившихся во Франции. Генерал-инспектор танковых войск Гудериан писал: «Все надежды на успех обороны основывались на них».[93] Подполковник Курт Кауфман, оперативный офицер учебной танковой дивизии, лучшей танковой дивизии вермахта, сформированной из отборных частей танкового корпуса, был уверен, что вторжение союзников может быть сорвано. Несмотря на отсутствие у этой дивизии опыта действий всем соединением, 75 процентов ее состава являлись ветеранами боев и были прекрасно вооружены. Больше всего Кауфмана беспокоили действия его командира генерала Фрица Байерлайна: «Этот хороший солдат был уже измотан. В Нормандии он показал себя нервозным и бессильным».
На протяжении последних недель перед 6 июня солдаты береговых частей усердно продолжали укладывать бетон, устанавливали проволочную телефонную связь, пробирались между минными полями, таская молоко в небольших флягах с соседних ферм, вывешивая на просушку выстиранное белье возле бункеров, лелея надежду, что «томми» и американцы, может быть, появятся где-нибудь в другом месте, а не у них. Если высокий моральный дух означает готовность отдать все силы и возможности во имя дела или цели, то он был у очень немногих. Старшие офицеры отдавали себе отчет в том, что войска не соответствуют выполнению поставленной задачи. Самой сокровенной надеждой большинства их солдат было желание выжить, пережить войну. Этому желанию было суждено сбыться для немногих.
Недалеко от побережья мобильные соединения проводили свои учения, а разведка союзников пристально, с глубокой тревогой следила за их движением. Немцы осуществляли свои операции по введению союзников в заблуждение, распространяя топографические карты с нанесенными на них ложными позициями соединений, используя для этого, к примеру, японского посла в Виши. В сравнении с результатами «Ультра» и данными непрерывной разведки союзников успехи немецкой разведслужбы оказались весьма скромными. Почти каждое немецкое соединение было аккуратно нанесено на картах союзников. Оставалось только небольшое число неясностей, однако существенного значения. Бригадир Уильямс подозревал, что 352-я дивизия выдвинулась вперед к району ниже изгиба американских плацдармов, хотя данные в подтверждение такого предположения, которые он пустил в оборот, оказались слишком неопределенными, чтобы вызвать тревогу у американских планировщиков. Когда с помощью аэрофотоснимков было обнаружено множество следов от танков в прибрежной зоне к северу от Кана, возникли серьезные опасения, что 21-я танковая дивизия выдвинулась вперед на рубежи, с которых можно было вести эффективный огонь до береговой линии. Однако на самом деле после учебных занятий танки отошли в места постоянного расположения между Каном и Фалезом.
