В отличие от других ролей Арбенин в исполнении Мордвинова вызвал к жизни много отзывов. Это были различные газетные рецензии и журнальные статьи о кинофильме и спектаклях, выступления маститых исследователей лермонтовского творчества, многочисленные отзывы советских зрителей по спектаклям в Москве и на гастролях, а также суждения зарубежной прессы тех стран, куда театр выезжал с «Маскарадом».
При всем различии авторов и своеобразии их видения лермонтовского героя, все единодушно признавали за актером глубину проникновения в образ, умение сконцентрировать в Арбенине и донести до зрителя противоречивость и обреченность умного, сильного и гордого героя, сломленного его же породившей средой.
Высокую оценку получил отточенный до совершенства профессионализм Мордвинова, его тонкий артистизм, непревзойденное мастерство в передаче лермонтовского стиха.
С самых первых спектаклей высокую оценку артисту дал известный исследователь творчества Лермонтова Ираклий Луарсабович Андроников, выступающий в сборнике со специальной статьей о мордвиновском Арбенине.
Может быть, с годами страсти Арбенина больше стали подчиняться его разуму, а размашистость жеста, порывистость походки уступили место величественной сдержанности, но при этом сила чувств, острота переживаний — весь трагизм лермонтовского образа — стали более определенными, глубокими и впечатляющими. Все, кто видел мордвиновского Арбенина, должно быть, навсегда запомнили статную, затянутую в черный фрак с белоснежным жабо фигуру Мордвинова, гордый поворот головы, с ниспадающей на лоб прядью волос, тонкий профиль лица, красивые руки, непринужденно жонглирующие лорнетом, умный прищур глаз. Во всем облике — независимость, аристократичность, сдержанность… Нам памятны какое-то особое умение Мордвинова — Арбенина слушать партнера, доносить мысль, одному ему свойственная напевность речи. Поэзия лермонтовского слога, выразительность и маленькой реплики, и большого монолога у Мордвинова могут служить лучшим примером воплощения на сцене стихотворного произведения.
…Пройдут годы, сменятся поколения зрителей, лермонтовский «Маскарад», как бы восполняя долгие десятилетия цензурного запрета в дореволюционный период, будет обретать все новых и новых интерпретаторов — театров и актеров, но наши потомки всегда с благодарностью будут чтить лучшего Арбенина сороковых — шестидесятых годов двадцатого века.
Следующей значительной работой Мордвинова стал шекспировский Лир. Для актера это была новая трагическая роль, с которой он ранее не встречался.
Как сыграть еще один величайший по философской глубине и художественному совершенству образ в мировой драматургии? Что следует взять у предшественников? А это русские актеры П. Мочалов и Н. Рыбаков, П. Садовский и П. Самойлов, зарубежные — Росси, Сальвини, Цаккони, Айра Олдридж. Или более близкие по времени соотечественники — Юрьев, Хорава, Тхапсаев, Кистов, наконец, замечательный Михоэлс. И что сказать свое, новое, но личное? Ведь новое в мире, в действительности рождает новые ассоциации. Мордвинов остался верен себе, своей методе — он пошел к своему герою от человеческих качеств Лира, проследил жизнь короля в тесной связи с его временем, с окружением, с традициями и, конечно, в связи с тем положением, которое занимала фигура Лира — короля в стране, и как это виделось автору.
Премьера «Лира» состоялась 8 мая 1958 года. Премьера всегда трудное испытание для любого участника спектакля, а тем более для исполнителя главной роли. Верно ли расставлены все акценты и ударения? Совпадут ли ожидаемые реакции зрителя на те или иные мизансцены, монологи? Где ждать неприятного; шороха и покашливания — верного признака потери внимания или непонятного взрыва смеха? Поэтому не случайно мастера и опытные театралы полагают, что по премьере нельзя судить об истинных качествах спектакля. Данная премьера не была исключением. В дневнике Мордвинов записал, что играть было трудно, и голос стал сдавать.
После нескольких вечеров спектакль обрел нужный ритм, определилось построение сцен, хотя, конечно, многочисленные штрихи внешнего рисунка образа, оттенки чувствования героя вносились Мордвиновым практически при каждом новом выходе на сцену.
В Лире Мордвинову удалось главное — передав сложный, противоречивый характер, поднять его над бытом и мелочами жизни, показать трагедию строя, укрупнить фигуру, личность; Лира, сделать образ монументальным, патетически звучащим. Умышленно нагнетая остроту переживаний Лира, Мордвинов доносил до зрительного зала их облагораживающую человечность.
Лир был сделан многопланово — в роли присутствовали и смех, и юмор, и улыбка. Лир был нетерпим в своем самодурстве, но это был добрый человек.
Именно доброта, человечность Лира подчеркивались в его реакциях на козни окружающих. В борьбе доброго начала со злом логически готовилось прозрение Лира. В отличие от многих актеров-предшественников Мордвинов сыграл не дряхлого, выжившего из ума старика, а полного сил и острого разума человека.
Особенно удачными в спектакле у Мордвинова были два первых акта, его сцены с дочерьми, сцена в степи, а также финал. Масштабность трагедии Лира особенно сильно передавал Мордвинов в сцене бури. Сквозь рев и стенания произносил он исполненные глубокого смысла слова роли, заставляя зрителя сопереживать вместе с собой, и в разгуле стихии лишался разума человек-титан, человек-громада.
Выступая в связи с 400-летием Шекспира на страницах еженедельника «Литературная Россия», Мордвинов так определил замысел спектакля и героя: «Главное, что нас увлекало с постановщиком спектакля И. Анисимовой-Вульф, — не трагедия униженного бессердечными детьми отца, а крах эгоцентризма. Нас увлек гневный бунт Лира против волчьих повадок «волчицы» Гонерильи, лисы Реганы, вскормленных им на основе его же законов… Мы пытались проследить жизнь человека неограниченной власти, деспота, человека больших страстей, но плохо владеющего ими, грозы соседей, воина и охотника, веселого и гневного, ласкового и понимающего юмор жизнелюба, который вдруг «теряется» от «непостижимого», чтобы потом взбешенным и оскорбленным призывать как своих сателлитов на помощь небесные силы и стихии. А затем перейти к человеку, понимающему человека, его достоинство, сочувствующему, жалеющему, разделяющему невзгоды обездоленных, к человеку, завоевавшему подлинную к себе любовь, испытавшему ее к другим. И дойти до теряющего последние силы, хватающегося за сердце — а сердце болит у того, кто его имеет, — измученного, дряхлого, слепнущего, но дорогого и просветленного человека, который умирает гордо».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
