Читаем без скачивания Здесь стреляют только в спину - Сергей Зверев

Мы встали, навострив уши. Стреляли на полном серьезе. Грохот стоял на всю тайгу. Столкнулись, похоже, две небольшие армии.

С ревом пролетел вертолет. Авиационная поддержка – вот оно что... Мы шарахнулись врассыпную, запоздало сообразив, что сверху нас не видно. А стрельба разгорелась нешуточная. Рвались гранаты. Однообразно молотило что-то крупнокалиберное.

– Войну вот бог послал, – глубокомысленно заметил Сташевич. – «АКМ» лупят, один «Абакан»... различаете, мягко и в бешеном темпе? И если не путаю, «Кедры». Нам надо туда, ребята?

– Точно, – вспомнила я. – Там один козел говорил, будто бы некая «Фирма» высадила людей и ожидается порядочная буча...

– Какой козел? – удивилась Невзгода.

– Мертвый...

– А ты где была, Дашок? – спросил Турченко. – За тобой тут, понимаешь, отряд снаряжали, волновались...

– В плену, – вздохнула я.

– Ладно, замяли, – сказал Борька. – Будем считать, что Дарьюшка просто уснула. Вот что, господа марафонцы, предлагаю реальную вещь. Мы никуда не торопимся, верно?

– Абсолютно, – кивнул Турченко.

– У меня свадьба, – вспомнила Невзгода.

– Ничего. Лучше опоздать на свадьбу, чем успеть на похороны. Предлагаю подыскать достойную пещеру и весело перебиться до утра. Война не наша – пусть себе бушует. К рассвету кураж уляжется – пойдем на Ханангу. Верст пятнадцать. За субботу дойдем. Срубим плот; мы ведь смекалистый народец, верно? Доплывем до Магалая – а чего бы не доплыть? – река не горная, по равнине протекает. А там поглядим, как дальше жить.

Стрельба оборвалась. Но Сташевич продолжал держать ладонь у уха, боясь пропустить завершающий этюд.

– Очнись, – толкнул его Турченко.

Сташевич открыл глаза.

– «Кедры» стреляли последними. Парни с вертолетов были вооружены «калашниковыми». Вывод сделать?

– «Кедры» решают всё, – выходя из задумчивости, скаламбурил Турченко. – А может, вернемся, поручик? Плохим парням, кажется, дали по зубам.

– Не факт, – испугался Борька. – А если и так, то кто меня убедит, что давшие им по зубам – отличные парни? Мы никому не верим, правильно?

– Мы даже друг другу не верим, – проворчала я.

– Нет, мы верим друг другу, провокационная ты наша, – Борька пристально посмотрел в мои глаза, как бы осуждая. Но черт меня подери, если он осуждал.

Как я лезла в эту пещеру со своей охапкой хвои – отдельная грустная история, но жизнь она мне скрасила. В то время как другие вертелись и жаловались на боли в ребрах, а потом ползли обратно, за подстилками, я ощущала себя ЧЕЛОВЕКОМ-ПО-НАСТОЯЩЕМУ-ОТДЫХАЮЩИМ.

Убежище – не пещера Али-Бабы (ни пространства, ни золота), но в нем было сухо и относительно свежо. Подожгли сухие таблетки, чтобы осмотреться. И быстренько погасили: незачем кислород окислять. Мы лежали в настоящей пещере. На потолке волдырились наросты, в углах – подозрительные наплывы-изваяния, при наличии воображения принимаемые за сталагмиты; эхо от голосов – дрожащее, с глуховатым каменным оттенком.

– Удостоверение выдано на имя капитана Крупицына Александра Витальевича, Управление спасательных работ особого риска при Министерстве чрезвычайных ситуаций Республики Саха (Якутия), – информировал темноту Турченко.

Борька фыркнул.

– Да у них в банде ни одного якута не было. Вранье.

– Прошу отметить, – продолжал Турченко, – в мае текущего года республиканское Управление СРОР было упразднено. Саперы перешли на баланс к федералам; тушилы, поисковики и прочие спасатели рассосались по соответствующим структурам республиканского министерства – и это правильно: две бухгалтерии, два источника финансирования, вдвое больше воров, а эффект – один, и, кстати, небольшой.

– Вот и я о том же, – буркнул Борька. – Корки липовые или «протухшие». Скорее всего, липовые. На руководящих должностях в СРОР числились исключительно национальные кадры: в среднем звене – большинство, на рядовых ролях – пополам. При Николашине и быть иначе не могло. ФСБ, милиция, МЧС, охрана президента... Да что там говорить.

– А ты не говори, молча поймем, – проворчал Сташевич. – Федералы на нас накатили. Груз не нашли и давай горячиться.

– А зачем убивать? Тогда и вовсе не найдут.

Безмолвие затягивалось. Я только сейчас обнаружила, что где-то далеко-далеко, под пластами камня и гумуса, монотонно капает.

– А они хотели найти? – вдруг робко вопросила Невзгода.

– Ты с кем разговариваешь? – удивился Борька.

Невзгода помолчала.

– Не делай вид, будто ты непроходим. Те, кто хочет найти потерянный груз, по сути, и являются его владельцами. Им не надо убивать. Они хотят лишь вернуть свое. Парни же в лесу – конкурирующая фирма. Для них убийство не глупость, а работа. Никакие они не эмчээсники.

– Они не хотят заполучить груз? – глуховато вопросил Сташевич.

– Сомневаюсь. Если судить по их поведению, они хотят уничтожить груз. И всех, кто имеет к нему отношение.

– А мы имеем?

Невзгода ответила резко, даже чересчур:

– Непосредственное. Один из нас его где-то припрятал... – Она ненадолго призадумалась и поправилась: – Один из вас.

Это гнетущее молчание раздавило бы меня в лепешку, не издай Борька спасительное мычание.

– М-да уж, не соскучишься с вами, ребята... Впрочем, госпожу Невзгоду из этой достойной компании мы исключать не будем. С какой стати? Из нас, Любушка, из нас...

– Подождите, не деритесь, – подал голос Турченко. – Давайте поразмыслим. Нужна мощная организация, чихающая на «суверенную» Якутию, способная раздобыть вертолеты и вооруженных отморозков, не страдающая высокой моральностью и не страшащаяся потеснить спасательную операцию, проводимую другой мощной организацией.

– Легко, – отозвался Липкин. – Главное Управление охраны. ФАПСИ. Еще с десяток. У них и спецназ карманный. У них вообще у каждого чиновника по спецназику. Только мы с вами, ребята, резали не спецназ, зарубите на носу. Спецназ в Чечне, а эти парни – в лучшем случае недоученный ОМОН; в худшем – вербанутая охрана какого-нибудь фирмача с грешками. Уж больно легко умирают. Стрельба в этом плане тоже показательна: если «Кедры» завершили работу последними, значит, мои слова прекрасным образом подтверждаются. Однако спросите меня, почему я не хочу опять лезть на эту лысую сопку, запускать дымину, ждать, пока прилетит «правильный» вертолет? Почему я хочу как можно быстрее убежать из этого места – неважно куда, но к людям, живущим не по законам войны?

Охотников спросить не нашлось. В катакомбах по-прежнему капала вода; в узком проходе с воли, извилистом и длинном, шевелились уродливые тени. Кто-то показательно всхрапнул – подействовало. Разговор оборвался. Не признаюсь я им в краже сундучка, подумала я. Не бывать тому. Пусть терзаются. Доказательной базы у них нет и быть не может. Спи спокойно, дорогая подруга, тебя разбудят.

Утро по традиции выдалось хмурым и туманным. Боль от крапивы притупилась, осталось легкое жжение по всему лицу. Одуревшие от сна люди выползали из пещеры, боязливо озираясь на уродливые деревья. Летальных исходов за ночь не отметили: никого не зарезали, не усыпили ядовитым веществом. Расстелив на траве спальник, Турченко открывал трофейные банки с перловкой (велика Россия, а паек – стандартный). Потянулись к еде охотно, Борька даже пошутил: мол, кто сказал, что наша прогулка не пикник?

– Налетай, пещерный люд, подешевело, – приговаривал Турченко. – Дорожка нынче дальняя, перспективы туманные. Так что жуйте радостно, горемычные, удастся ли еще в этой жизни...

В животе зарождались неприятные ощущения – первый звоночек о том, что «технические» проблемы не за горами. Очень кстати, только о них и думаю. Впрочем, время в запасе есть – дня три-четыре. Коли повезет, пять. Никогда, кстати, не понимала, почему эти три мокрых дня из жизни женщины называют критическими. Слово «критический» подразумевает высокую вероятность того, что в эти дни что-то может произойти. А что со мной может произойти? Взорвусь к едрене фене?

После завтрака проверили исправность оружия, подсчитали боеприпасы. Борька снисходительно объяснил мне, чем автоматический огонь отличается от одиночного, цевье – от приклада, а газовая камера – от таковой в американской тюрьме. И что в связи с отсутствием на автомате указателя наличия боезапаса желательно по ходу боя считать выстреливаемые патроны – во всяком случае, быть примерно в курсе об остатке, чтобы не удивляться потом, почему тебя убили.

– И запомни, доченька, – сказал он отеческим тоном, – оптимист изучает английский язык, пессимист – китайский, а реалист – автомат Калашникова во всех его модификациях. В частности – в десантной. Назовем это несчастье «АКСУ». Не путать с Алсу. Показываю...

В десятом часу утра мы тронулись в путь. И уже минут через сорок втянулись в очередную серию ужаса, чего могли бы избежать, не приспичь мне отвернуть за кустики. Мы шли на вчерашние выстрелы, однако сильно сомневались, что придем по адресу. Тайга обширна, звуки обманчивы. Можно пройти в двух шагах от медведя и не обратить внимания. Мы так бы и сделали, не случись во мне физиологического позыва. Я раздвинула дикую жимолость (форменную, между прочим, отраву)... и пронзительно заверещала на всю тайгу. На соседнем кусте висел человек! Автоматная очередь прошила его от горла до паха, бросив спиной на куст. Растение не упало, оно имело внушительный ствол. Колючки впились в одежду, и тело осталось стоять в позе сраженного гладиатора. Голова отброшена, рот оскален, на горле сохлая кровь. А главное, опять черный утянутый комбинезон и шапочка, облегающая череп, – как они надоели... Описывать это зрелище бесполезно, этот страх в метре от глаз словами не передать. Впечатление было настолько ярким, что я лишилась чувств (могла и не лишаться, насмотрелась, чай, но слишком уж близко к нему я оказалась – чуть не обнялись). Очнулась я в полном неудобстве от того, что Борька совал мне в нос грязную ветошь, смоченную нашатырем.