Читаем без скачивания Здесь стреляют только в спину - Сергей Зверев

Травяной чай имеет ряд достоинств. На вкус он ароматнее традиционного. Недостаток в нем только один: отсутствие теина – вещества, отгоняющего сон.

Я взгромоздилась на колени, пробурчав «гутен морген», и принялась выискивать в рюкзаке кружку. Около десяти утра решили пристать к берегу. Турченко и я выразили желание отлучиться, а Сташевичу пришла в голову блестящая идея пройтись по прибрежным зарослям – на предмет дичи. «Мы плыли десять часов, – объяснил он. – Верст пятьдесят отмахали. Можно стрелять, зону поисков проехали». – «Только меня не подстрели, – на всякий случай предупредила я. – А то подумаешь, уточка сидит».

До Магалая оставалось километров сорок. «Возможно, и тридцать, – родил с потолка Борька, – но, скорее всего, пятьдесят». Остановка была уместна. Мы вошли в тихую заводь с узкой полоской пляжа и пристали к берегу. Место для охоты было практически тургеневское – тайга отступала на задний план, и заросли осоки высотой в две трети человеческого роста составляли целый ареал.

Опять всплакнула какая-то выпь, прошуршав в траве.

– Ты налево, я направо, – сказала я Турченко, спрыгивая на илистую отмель.

– А мы прямо, с широко открытыми глазами, – сказал Борька, поднимая с настила автомат.

– А ну ни с места, касатики! – громогласно пророкотал сочный бас. – Руки по швам, на колени становись!

Я оторопела.

Вот так выпь болотная. Нас пасли довольно долго, прячась за осокой и в канавах... Картина предстала настолько невероятная, что я не поверила глазам. Пространственно-временная петля упала с неба, обвила и забросила нас в соседнее измерение. Там тоже Сибирь, но еще хуже, чем у нас...

Из высокой травы выходили живописные личности. Мужские особи (иначе не назову), порядка семи, жилистые, обросшие. Рубашки из серой мешковины, до колен, с косым воротом. Те, что помладше, безбороды, у старших – свалянная грязная растительность: у двоих козлиная, у третьего – во всю рожу. На рубашках кресты – без затей, простенькие, из серо-желтого металла. Сюр какой-то...

Их можно было принять за сумасшедших, сбежавших из ближайшей клиники, не будь они вооружены до зубов. У троих берданки, у остальных неказистые, с облезлыми прикладами, но де-факто – автоматы. На поясах подсумки, лоснящиеся от грязи.

– На колени! – зычно пророкотал бас.

– М-да, блин... Невеселым получился некролог, – с досадой пробормотал Борька.

– Это что за дребедень? – прошептала Невзгода.

– Индейцы, – сумничал Сташевич. – Сибирский вариант. На уголовников не тянут.

– М-да, блин... – повторил Борька. – У меня такое ощущение, будто я отремонтировал дедушкину машину времени...

Длинная очередь простучала над головами. Мы попадали на колени кто где был: Борька – в воду, Невзгода – в остывший костер на плоту.

Высокий мужик лет сорока пяти, по манерам старший, выступил вперед:

– Фрол, собери оружие.

Зачавкала земля под сапогами. У одних обувка была кирзовая, у других резиновая – с пропаянными заплатами. Ударила вонь от немытых тел. Наши бездомные на вокзале поизящнее пахнут... «Пистолет на груди! – мигнуло в голове. – Отнимут! Да и шут с ним...» Я подняла голову. Какой ужас! Доисторический типаж с кудлатой головой и шрамом поперек морщинистой рожи стоял в позе, словно собрался на меня помочиться. Кудеяр, вдруг осветилось в голове, натуральный Кудеяр – мифический разбойник, промышлявший на расейских дорогах! И в подчинении у него сплошь безумцы – отмороженные бродяги, кромсающие людей ради звонкой горстки медяков...

– Послушайте, граждане, а не могли бы вы... – начал как-то покаянно Борька.

– Молчать! Руки на голову!

Шмонать будут, догадалась я. Вонь от нестираного рубища давила на мозг. Я медленно отвернула голову, покосилась влево. Надо ж так влететь... Невзгода оставалась на плоту, отрезанная от прочих. Глаза от изумления – шарами. Борька, выбравшись из воды, давил коленями отмель, исподтишка шарил глазами. Сташевич – чуть подальше, в осоке, послушно стоял на коленях и держал руки на шее. Выражения лица я не видела. Турченко сидел левее всех, кусал губы, напряженно посматривал на Борьку. Трое хлопцев – молодые, мордастые – отделились от «соплеменников» и с каменными рожами начали обыск. Остальные подошли ближе. Молчуны, отметила я. Уголовный люд, браконьеры, бродяги, «грибные» наркоманы, работники спецслужб, прочая шпана, влекомая глухоманью, не упустила бы случая поиздеваться. А эти – ноль эмоций.

Сташевича уже шерстили. К Борьке зашли со спины. Он повернул голову, я встретилась с ним взглядом. До чего иконописный лик! Смирение и покорность. Того и гляди, упадет в ноги да начнет их лобызать. «Солнышко, – говорил его взгляд, – прости нас за наши прегрешения».

– Пистолет в левом кармане на груди, – услышала я его жалобное причитание. Худосочный верзила с сальными волосами зашел справа, загородив от меня «икону». Я почувствовала яростное сердцебиение: грязные лапы впились мне в плечи, поползли к груди...

– Поехали, – как-то просто и буднично вымолвил Борька. Понятное для всех спасателей словечко (да и для любого нормального мужика), но не всегда доступное «отмороженному» – разве что постфактум...

Короткий удар локтем в пах! Верзила, ахнув, скорчился. Борька вскочил, бросил пятку в ближайшего... Зарычал Кудеяр. «Ближайший» отлетел в осоку, кувырнулся через голову. Сташевич потянул шмонавшего за рукав, привстав с колена, перебросил через плечо. Классическое дзюдо... Метнулись трое с автоматами. Ближнему Турченко соорудил подножку – тот покатился по траве, выронив оружие. Грязная лапища сжала мой воротник, натянула – я увидела грязное запястье с фиолетовыми венами. Совсем я, видимо, чокнулась: вцепилась в него зубами, как рысь в запястье Сташевича! Фу, негигиенично... Обладатель прокушенной руки завопил как ошпаренный. Я вскочила, вырвалась, но получила такую затрещину, что села, контуженная. Как в тумане наблюдала завершение драки. Борька бился гладиатором, отвешивая зуботычины направо и налево. Его угомонил приклад в челюсть: взревев от боли, Борька рухнул на отмель. Сташевичу удалось приложить еще одного, после чего удар по затылку швырнул его лицом в траву. Турченко схватили двое, и лично «Кудеяр» лупил его по «интеллектуальной собственности», пока кулак не устал. Невзгода собралась дать деру, спрыгнула в воду, но не успела добежать до кустов – автоматная очередь вспорола воздух, и она встала, злобно матерясь.

Эти грязные оборванцы оказались подготовлены лучше наших! Их выдержке также можно было позавидовать. Они не стали глумиться над побежденными (а могли, им тоже досталось на орехи). Нас собрали в кучу – кто мог, передвигался сам, остальных волокли под локти. Бросили как попало. Двое остались сторожить, остальные занялись нашим имуществом.

– На хрена остановились?.. – простонал Турченко. – Ну плыли бы себе и плыли...

Нас положили с ним валетом – в неприлично-интимную «позу 69». В иной день я бы сгорела от стыда. Перебарывая боль в ушах, повернула голову.

– А кому приспичило? – Борька харкнул кровью с зубом, приподнял голову. – Ладно, не бери в голову. При нужде нас бы и с берега поснимали.

– Ты мне ногу отдавил... – просипела Невзгода.

– Ах, прости, золотце, я такой неуклюжий...

– Я, кажется, догадываюсь, куда мы попали, – прошептал, шепелявя, Сташевич. – Мы называем этот сброд «повернутыми».

Он приходил в себя. Повезло парню как утопленнику. Удар под затылок, если повредить головной мозг, может привести к параличу.

– Во всяком случае, это была честная игра, – прожевал, не слушая его, Борька.

– А что тут честного? – возмутился Турченко. – Семеро на троих... Отметелили, как хухриков, правильно... Я вон ни вздохнуть, ни перднуть... и зуб вынес, коз-зел...

– А кто они, Олег? – прошептала я.

– Встать! – скомандовал «Кудеяр». – По тропе – марш!

Я переживала странную контузию. Все видела, слышала, понимала, но пропала способность переживать. Даже за себя. Я брела в общей упряжке, не ощущая в душе ничего, кроме заглатывающей пустоты. Мир сузился в узкую тропу, протоптанную в зарослях. Остальное воспринималось как-то второстепенно. Звероподобный «Кудеяр» ушел вперед; виднелась его широкая спина, завернутая в мешковину. И автомат за спиной. Пострадавшие тащились в арьергарде – великовозрастный верзила с отбитым Липкиным «хозяйством» и прокушенный мною рябой упырь с водянистыми глазами. Первый был бледен как поганка, передвигался какой-то кособокой иноходью, второй прижимал к груди руку и кривился от боли. Молодцы, без эмоций. Однако могу представить, что они о нас думали.

Нас конвоировали четверо – двое сзади, двое спереди, причем вели себя индифферентно, тумаками не награждали.

– Плохи наши дела, ребята, – бормотал Сташевич, опустив голову. – Мы идем в поселок к сектантам. До меня дошло... Уж этого добра в Якутии, как грязи. Нам лекции читали про эту заразу; я увлекся, одно время наводил справки... Ну точно, по Хананге, в окрестностях Магалая, сект как минимум парочка: одна выше, другая ниже по течению, километрах в ста. В поганую мы влипли компанию... Эти черти оскандалились в одном из сибирских городов – то ли убийством детей, то ли антропофагией... то есть людоедством, не помню – сбежали севернее; почти никого не посадили, потому что из этого «проекта» гэбэшники торчали, как иголки из ежа... И всё, молчок. На картах их нет, в списках не значатся. А дела идут, контора пишет, методики отрабатываются...