Зловещее предупреждение. Как скоро и они разделят судьбу всех гугенотов в Париже?
Казалось, немедленно.
— Вот вы! Оба! — выкрикнул Карл IX.
Он походил на сумасшедшего, на губах его пузырилась пена, щека подергивалась от нервного тика, глаза, кроткие и прекрасные, пылали бешеной яростью.
— Знаете, что происходит на улицах? — пронзительно прокричал он.
— Боюсь, что бойня, — ответил Генрих.
— Вот именно, брат. Твои сторонники получают то, чего заслуживают все еретики.
— Ваше величество, подумайте, что это означает.
— Подумать! Я много дней не думал ни о чем другом, пока мы составляли план. Они гибнут на улицах… сотнями. Достойная участь для всех еретиков.
— Ваше величество, Колиньи, которым вы так восхищаетесь…
— Колиньи! — завопил Карл IX. — Колиньи убит. Я видел его голову. Ее доставили нам с поздравлениями от де Гиза. С телом адмирала люди забавляются на улицах. Великий вождь гугенотов! — Король слегка всхлипнул, и лицо его по-детски сморщилось. — Говорю вам, Колиньи мертв.
— Значит, адмирала убили!
— Еретики! Гугеноты! — завопил Карл. — Они все мертвы. Телиньи мертв… Ларошфуко мертв. Я не хотел его смерти. Я любил Фуко. Он был мне другом.
Королева-мать взяла его за руку.
— Ваше величество забывает, для чего вы здесь.
— Нет, не забываю. — Мягкость напрочь исчезла с его лица, и оно вновь стало бешеным. — Я пришел сказать вот что: в моем королевстве не будет гугенотов. Ни единого.
Карл схватил Генриха за руку и уставился ему в лицо.
— Брат, — продолжал он, — ты гугенот, а гугеноты оскорбляют меня. Подойди к окну. Иди… иди сюда. Выгляни, брат, и скажи, что видишь. Убитых мужчин и женщин, брат. Все убиты праведным мечом католиков. Они гибнут сотнями. Кузен Конде, подойди сюда. Смотри. Я повелеваю. Хочешь присоединиться к ним?
— Значит, вы пришли убить нас? — спросил Генрих. — И король погибнет от королевской шпаги?
Заговорила королева-мать:
— Его величество не хочет убивать своих родственников. Ваше величество, скажите, что у вас на уме.
— Вот что, — выкрикнул Карл, выхватив шпагу, и глаза его заблестели при виде сверкающей стали. Приставив острие к горлу Генриха, он сатанински засмеялся. — Месса, смерть или Бастилия. Выбирай, кузен. Что предпочтешь?
Генрих внешне почти равнодушно отстранился от клинка, но сердце его неистово колотилось. Подумал: «Бог гугенотов и католиков, до чего же я люблю жизнь! Неужели лишусь ее ради того, чтобы не слушать мессу?»
— Ваше величество, — сказал он, — умоляю вас, подумайте. Если убьете меня, то потом будете терзаться угрызениями совести. Я ваш кузен, а недавно благодаря женитьбе стал вашим братом. Хотите отягчить душу моей смертью? Хотите, чтобы мой призрак являлся вам до конца жизни?
Карл IX в страхе опустил шпагу; он очень боялся сверхъестественного, и слова Генриха о призраке произвели желаемое впечатление.
Король повернулся к Конде. Юный принц, потрясенный вестью о смерти вождей, решил стать мучеником.
— Я лучше умру, — воскликнул он, — чем изменю вере!
Карл завопил от ярости и поднял шпагу, но, уловив насмешливый взгляд Генриха Наваррского, задержал удар.
— Даю вам три дня! — прокричал он. — На размышление. Предупреждаю обоих. Месса, смерть или Бастилия.
Генрих задышал спокойнее. Отсрочка. Три дня жизни. Да нет, не три. Он не умрет за веру. Веры у него нет — разве только в себя и в будущее.
Конде с решительным видом расхаживал по комнате.
— Что такое смерть, кузен? — воскликнул он. — Раз мы обречены, то надо встретить ее смело.
— Мы слишком молоды, чтобы умирать, — задумчиво произнес Генрих.
— Более славной смерти не может быть.
— Смерть никогда не казалась мне славной.
— А гибель адмирала?
— Быть внезапно убитым в спальне? Лишиться головы и быть брошенным толпе? Как думаешь, кузен, что делали с его трупом эти канальи? Определенно обращались с ним не очень почтительно. И по-твоему, это славно?
— Адмирал погиб за свою веру. Он мог бы уехать из Парижа. Его предостерегали, но он предпочел остаться.
— Кузен, адмирал не предвидел подобного конца. Возможно, он предпочел бы смерть такому бесчестью.
— Ты удивляешь меня.
— А ты меня ничуть.
— Значит, ты исполнишь их желание? Отречешься от истинной веры и станешь католиком?
— Кузен, если выбирать между смертью и мессой, я предпочту мессу; и ты тоже.
— Колиньи…
— Был стариком. Мы молоды. Возможно, в его возрасте я не стану так страстно дорожить жизнью. А сейчас умирать не хочу. Я люблю этот мир и все, что он может мне предложить. Неужели отвергну его ради догмы, откровенно говоря, она мало отличается от той, которую нам предлагают принять. Я не религиозный фанатик, кузен. Я обыкновенный человек.
— Вот не знал, что ты такой… слабый.
— Зато я знаю себя; лучше знать себя самому, чем позволить, чтобы тебя знали другие. Послушай, я вскоре стану католиком. И ты тоже, кузен. И ты тоже.
— Ни за что! — воскликнул Конде.
Генрих приподнял брови и язвительно усмехнулся.
Ужасные события того августовского дня перестали быть единственной темой разговоров во Франции и во всем мире; но они никогда не забудутся. Королеву-мать, повинную в этом несчастье — и во всех бедах, выпавших на долю страны, — возненавидели еще сильнее, чем прежде, и открыто называли царицей Иезавелью. У короля меланхолия чередовалась с маниакальной яростью, но иногда, плача от горя, он говорил, что призраки адмирала и дорогого Ларошфуко по ночам посещают его спальню, тела их залиты кровью; с ними являются и другие убитые. Они винят в своей смерти его, короля, и он никогда уже не будет счастлив. Няня, ласковая жена и любимая Мари Туше пытались утешить его; на какое-то время им это удавалось, потом вопли раздавались снова.
Двор стал унылым, все попытки веселиться проваливались. Страшные воспоминания были еще слишком свежи.
Беззаботным казался только Генрих Наваррский. В сущности, он являлся арестантом, ему запретили покидать двор. Он приводил в отчаяние гугенотов, нуждавшихся теперь, как никогда, в надежных вождях. Они считали Генриха Наваррского человеком, на которого нельзя положиться, и думали, как страдала бы его мать, если б могла видеть теперь своего сына.
Войско гугенотов значительно поредело, потому что убийства не ограничивались Парижем, католики поднялись по всей Франции. В провинциальных городах бойня продолжалась, жители Дижона, Блуа и Тура оказались не менее жестокими, чем парижане. Правда, на юге, в провинциях Дофине, Овернь, Бургундия и других, люди не горели желанием убивать, но, когда присланный туда священник оповестил их о явлении святого Михаила со словами, что небеса алчут гугенотской крови, началось побоище.
