— Ну что, я все так же напоминаю вам Гретхен?
Фрау Хольц мгновенно отвела взгляд, не желая, чтобы Сирена приставала к ней с расспросами. Старушка хотела всего лишь сказать, что хотя госпожа, в отличие от Гретхен Линденрайх, несомненно, настоящая леди, но в глазах у нее все же есть нечто такое, что напоминает о бывшей любовнице Ригана, — голодное выражение, что ли…
— Как может возница видеть, куда нас везти, если кругом такой мрак? — раздраженно осведомилась домоправительница. — Попомните мое слово, госпожа, кончится тем, что мы найдем свою смерть на этих улицах, — простонала она, поправляя седые волосы, когда колеса экипажа дико загромыхали в разбитых колеях. — Вот, значит, на что похож Лондон! Все такое мокрое, такое холодное! У меня уже начинают ныть кости.
У Сирены тоже было неважное настроение, и на жалобы экономки она отвечала весьма прохладно:
— Насколько я помню, жара и яркий солнечный свет в Кадисе вам также пришлись не по вкусу. Может, мне следует отослать вас обратно на Яву? Если вы настаиваете, я велю кучеру остановиться, и вы отправитесь на корабль пешком.
Фрау Хольц поглядела в закопченное окно экипажа и тотчас пересмотрела свое решение.
— Нет, не надо, — проворчала фрау Хольц. — Госпожа не должна прогуливаться одна по этому отвратительному городу.
Было около шести вечера, когда экипаж свернул на Темз-стрит, тянувшуюся параллельно одноименной реке. Лондон был стар, потрепан, полон неясных злобных намеков, но при этом обладал своеобразной упадочной красотой. По узким немощеным улицам текли сточные воды, желоба для которых были иногда устроены не вдоль цоколей, а прямо посередине тротуара. Дома тяжко клонились друг к другу, почти срастаясь верхними этажами, что создавало постоянный недостаток воздуха и света. Темз-стрит через равные промежутки была размечена обшарпанными, в порезах и шрамах, столбами, служившими для того, чтобы отделять уличное движение от пешеходных дорожек.
Серое небо было исколото шпилями церквей, и мелодичный звон колоколов смешивался с уличным гамом и грохотом. Центром городской жизни являлись бесчисленные гостиницы и пивные, отмеченные ярко раскрашенными, качающимися на ветру вывесками с нарисованными на них круглоглазыми совами, голубыми быками, чеканными изображениями золотых львов в разнообразных видах — со щитом, например, или с мечом.
Из труб валил густой черный дым. Курились смрадные мыловарни. Однако невосприимчивые к зловонию нищие, уличные певцы, калеки жарко спорили из-за медяков, небрежно бросаемых им тщательно завитыми дамами и джентльменами в шелковых чулках. Миловидные ливрейные лакеи несли на плечах портшезы и паланкины, в чьих складчатых драпировках можно было рассмотреть на миг выглянувшие лица особ высшего общества. Часто по Лондону быстрее было передвигаться пешком, хотя это и грозило тысячью опасностей. Движение то и дело останавливалось то из-за перевернувшейся телеги, то из-за религиозной процессии, направляющейся к одной из церквей, которые торчали, казалось, на каждом углу этого мрачного города.
По мере того как их экипаж продвигался по Темз-стрит, Сирена все глубже проникалась ритмом Лондона, увлеченно рассматривая сквозь закопченное стекло окрестные виды. Внезапно ее внимание привлекла вывеска над дверью углового здания, которая гласила: «Импорт-экспорт, Р. ван дер Рис».
— Кучер! Кучер! — выкрикнула она срывающимся от радости голосом. — Как называется улица, по которой мы только что проехали?
— Холм Святого Дунстана, миледи.
Фрау Хольц, мгновенно сориентировавшись в ситуации, обернулась назад и еще раз посмотрела на вывеску сквозь забрызганное грязью окно.
— Сядьте, госпожа, — приказала домоправительница, — пока мы не перевернулись на этой мерзкой дороге.
Сирена все же встала, довольно рискованно высунувшись в торопливо распахнутое окно, чтобы еще раз хоть мельком взглянуть на вывеску. Риган! Риган! Женщина почувствовала, как сильные руки фрау Хольц усадили ее обратно на сиденье. Когда Сирена вновь подняла глаза, там блестели невыплаканные слезы.
— Дитя мое, не горюйте, — бросилась утешать ее экономка, — ваш час уже вот-вот пробьет, все будет хорошо!
Она нащупала трясущуюся руку Сирены и крепко сжала ее. Резкие слова, сказанные минутами ранее, сразу забылись в порыве сочувствия к госпоже.
Сирена постаралась как можно тверже запомнить адрес Ригана и откинулась на спинку сиденья. Ни звуки, ни виды Лондона уже не отвлекали ее внимания.
Когда наконец раскачивающийся экипаж остановился на углу Клокс-Лейн и Нью-Куин-стрит, Сирена и фрау Хольц высадились с помощью своего кучера, приказав ему их дождаться.
Гордо держа голову, Сирена поднялась по широким кирпичным ступенькам, ведшим к офису Тайлера Пейна Синклера, эсквайра. Прежде чем постучать в витражную дверь, рука на мгновение повисла в воздухе, по телу пробежал озноб. Сирена обдумывала свое следующее движение. Однако, краешком глаза взглянув на строгую домоправительницу, она расправила плечи и решительно распахнула дверь.
Вестибюль был хорошо освещен и имел самый приветливый вид, особенно в сравнении с той слякотной теменью, что осталась позади. В отличие от конторы Тео Эстевана этот офис был богато меблирован. В дальнем углу комнаты сидел на высоком стуле, склонясь над гроссбухами, секретарь. Негромко кашлянув, чтобы привлечь его внимание, Сирена представилась.
Секретарь с видом знатока улыбнулся, изучив в подробностях внешность посетительницы, потом перевел взгляд на суровую фрау Хольц и тотчас заторопился исполнять приказание Сирены.
Из глубины офиса вышел высокий темноглазый мужчина, одетый очень изящно, по последней моде.
Увидев Сирену, Тайлер провозгласил:
— Добро пожаловать в Англию, госпожа ван дер Рис! Если бы я знал, что вы уже прибыли в порт, я послал бы за вами свой личный экипаж.
— Спасибо, но в этом нет необходимости. Фрау Хольц, по всей видимости, это и есть сэр Синклер, — сказала Сирена, одарив Тайлера своей самой обаятельной улыбкой. — Поздравляю вас с получением титула. Сеньор Арройя говорил мне, что это произошло совсем недавно.
Тайлер Пейн Синклер сильно смутился, поняв, что допустил некоторую бестактность, официально не представившись дамам. Обычно свободный и раскованный в любой ситуации, перед лицом этой черноволосой и зеленоглазой красавицы он стал бормотать что-то невнятное, будто провинившийся школьник, а не двадцатилетний молодой человек. Переведя дыхание, чтобы приободриться, Тайлер слегка поклонился и с извинениями нагнулся к руке фрау Хольц. Почувствовав, что вновь допустил оплошность, поприветствовав экономку прежде госпожи, он решил отказаться от дальнейших любезностей и просто прижал к губам протянутую ему Сиреной руку.
