– Только куртку с него минут через пять сняли, вместе со всем, что в карманах, – продолжал Кат. – Выходит, толку от твоей правильности – ноль.
Петер задумался. Песок хрустел под подошвами, шаги двух пар ног складывались в неровный, спотыкающийся ритм.
– Может, и не сняли, – послышался голос Петера спустя минуту. – Ты же не видел.
– В Танжере-то? – Кат усмехнулся. – Ну да. Может, и не сняли. Ещё помогли встать, пряник дали и доктора вызвали.
Ток пневмы в его жилах внезапно ослаб.
– Стоп, – сказал Кат, нащупывая булавку за лацканом плаща. – На месте. Хватайся, выходим.
Танжер встретил их влажной духотой летней ночи – словно дракон языком в лицо лизнул. Они очутились посреди большого пустыря, огороженного понурым забором и заросшего высокой, в пояс, травой. Под ногами хрустела щебёнка и осколки старого бетона: когда-то здесь стояло здание, но потом его то ли снесли, то ли разбомбили, и до сих пор не собрались восстановить. Безлюдное место на отшибе понравилось Кату с первого взгляда, и он подобрал накануне пару камешков, чтобы при случае использовать их в качестве якорей. Так теперь и вышло.
Кат хотел распахнуть плащ, впустив тепло к продрогшему телу, но вспомнил про пистолет за пазухой – и не стал. Вместо этого он снова глянул на духомер. Камень светился значительно бледнее прежнего: обратный переход вытянул силы. А ведь впереди ждала самая рискованная часть сегодняшнего предприятия.
– Нужна пневма, – сказал Кат.
Петер пожал плечами:
– Как угодно.
Он одёрнул куртку, пригладил волосы и шагнул ближе.
Кат простёр руку, завладел его взглядом.
«Один, два…»
Когда ему случалось пить чужую пневму, ощущения каждый раз были сходными – и вместе с тем оказывались немного иными. Вот и сейчас: стало уютно и спокойно, как всегда. И в то же время Ката охватила непривычная, странная тяга к прошлому. Пришло воспоминание – на сей раз не чужое.
«Тридцать пять. Тридцать шесть…»
Он вспомнил Маркела. Не того смуглого от времени старика, с которым виделся месяц назад в обители близ Яблоновки. Кату пригрезилось детство: клеенчатый стол под кустами сирени, пение пчёл над цветущими маками, умытое недавним дождём солнце. И Маркел – за столом, в свежей рубахе. Ещё молодой. И уже седой, до последнего волоса.
«Пятьдесят два. Пятьдесят три…»
Дёма, с этим надо жить. Непросто, но придётся. Поглощённая пневма оставляет след в сознании. Обычные люди – как твоя мама, например – этого не чувствуют. Могут обмениваться с другими без всяких побочных явлений. Всё оттого, что у них есть своя энергия. Пневма донора соединяется с пневмой реципиента. Смешивается, растворяется в ней. И теряет отпечаток личности донора. Я понятно объясняю? Не слишком сложно?
«Девяносто восемь. Девяносто девять…»
Но мы с тобой лишены собственной пневмы. Собственного духа – мне ближе это слово, всё-таки родной язык… И потому наши чувства обострены. Мы ощущаем связь с теми, чей дух когда-то поглотили. Неважно – взяли по согласию, как все прочие люди; или силой, как умеем только мы. Отголоски чужих эмоций, знаний. Даже чужих способностей. Они остаются с нами навсегда.
Не бойся такого, Дёма. Просто научись с этим жить.
«Сто… Холера, сто ведь уже было!»
Он опомнился и отпустил взгляд Петера.
Тот, освободившись, вздрогнул всем телом. Пошатнулся, сделал пару шагов в сторону, но взмахнул рукой, обретая равновесие, и устоял.
«Чего-то я переборщил», – подумал Кат. Слова Маркела ещё звучали в ушах. Свежая пневма. Свежий дух. Как ни назови – это пьянило лучше водки.
– Иди в гостиницу, – сказал Кат, стараясь совладать с голосом. – Дальше сам управлюсь.
Петер помотал головой.
– Не, – сказал он тонко, – я с тобой.
– Не свалишься?
Петер слабо улыбнулся.
Кат дёрнул плечом.
– Ну пойдём, раз хочешь, – разрешил он и направился к прорехе в заборе. Ему было хорошо. Трава цеплялась за плащ безвредными, слабыми колючками. В небе висела луна Танжера – большая, медового цвета, светившая не хуже уличного фонаря. Облитая лунным сиянием, вдоль забора бесшумно шла маленькая лопоухая кошка, а следом за ней так же бесшумно кралась её тень, бледная, но хорошо различимая.
Давным-давно этот район считался престижным. Зелёные пологие холмы, стоявшие поодаль от затянутого смогом городского центра, облюбовала местная знать – потомки первых колонистов. Тех самых, кому когда-то передал божественный дар Основатель.
У первообращённых были могучие способности и щедрые замыслы. Этих людей уважали и побаивались – но больше всё-таки уважали. Они заслужили почёт множеством по-настоящему важных дел: ровняли землю под будущий город, возводили в немыслимо короткий срок здания, искореняли очаги эпидемий, неизбежных там, где собирается куча народа. Их сила почти не уступала силе Основателя, и они пользовались ей, чтобы изменять мир, который их окружал – молодой, строптивый, необжитый. Неудивительно, что у них всего имелось в достатке: запасы пневмы в кристаллах, роскошные дома, механизмы, которые могли облегчить жизнь и развеять скуку.
Первообращённые передали богатство детям. Но могущество, полученное из рук Основателя, передать не смогли. Способности, унаследованные с генами, оказались ущербными. Ослабленными. Да ещё и проявились по-разному – кому как повезёт. Не каждому достались силы, пригодные на что-то полезное. Ну, а третье поколение уже походило на современных людей: хилые, заурядные, с еле теплящейся искрой божественного дара.
