Впрочем, он создал немало других приборов и сделал множество научных открытий.
Кому нужны его открытия, его изобретения, накопленная им информация о космосе? Над этим он не задумывался. Подобного вопроса для него попросту не существовало. Кому нужно, чтобы планета, на которой он обосновался, вращалась вокруг материнского светила, а также вокруг собственной оси? Кому нужно, чтобы день и ночь сменяли друг друга в вечном круговороте? Кому нужно, чтобы звезды сияли? Мир так устроен…
Некогда, правда, он пытался дедуктивным путем постичь, почему мир устроен именно так, а не иначе. Однако попытка окончилась неудачей. Общефилософские вопросы вызвали перенапряжение в логических цепях, лишь подорвав память.
Сначала угасание памяти было не так заметно. Аппараты, посылаемые в дальний космос, каждый раз возвращались с новой информацией. Логические ячейки сортировали доставляемые- сведения, выстраивали их в схемы. Последние, наслаиваясь друг на друга, выстраивались в теории: теории образования звезд и планет, теории полей: тяготения, теории вселенной…
Все это было, однако, очень давно. На некогда известном ему, а теперь почти забытом за ненадобностью человеческом языке он окрестил этот период своего существования «бурной юностью». Да, прежде жажда познания окружающего мира была неутолимой. Теперь же она слабела с каждым оборотом планеты, на которой он обитал, и это не могло не пугать угасающий мозг. Последние несколько десятилетий он пребывал в странном состоянии, которое на том же языке своих создателей определял как «дремотное, летаргическое».
Погружению его в это состояние, кроме весьма почтенного, возраста, способствовало еще одно обстоятельство: все меньше аппаратов-разведчиков возвращалось обратно, и струя информации, поступающей извне, непрерывно мелела, сужалась. А без информации мозг все глубже погружался в трясину апатии.
Логика подсказывала: если дело будет так продолжаться и дальше, он увязнет в болоте бездеятельности настолько, что уже не сможет из него выбраться. Но исправить положение было не в его силах.
…И этот день начался, как начиналось бессчетное множество дней. Едва первые лучи светила показались из-за горизонта, как Центр мысли активизировался. Это гигантское сооружение, занимающее тысячи квадратных километров Оно высоко возвышается над поверхностью безымянной планеты и настолько же уходит в глубину ее.
Непросто было покорить недра строптивой планеты — для этого понадобилось пустить в ход все, чему его некогда учили люди. В течение сотен лет создаваемые им системы охлаждали коварную глубинную магму. Сколько раз уничтожала лава криогенные установки, но на смену им приходили другие, более совершенные.
По мере того как светило поднималось в зенит, тянулись вверх суставчатые башни космосвязи, сотканные из титановых кружев, быстрее вращались чаши локаторов — чуткие радиоуши, ловящие каждый вздох дальнего космоса. Все оперативнее работали электронно-счетные системы, заполняющие многоэтажные строения Центра.
Из Центра мысли во все стороны радиально разбегались дороги, — ведущие к автоматическим фабрикам, на которых монтировались аппараты — от космических бустеров до земснарядов для работ на поверхности планеты.
Он бесстрастно наблюдал по сводному экрану за пробуждением своей планеты. Движение на дорогах было слабым — не то что прежде. Аппараты из встречных транспортных потоков то и дело сталкивались, калеча и выводя друг друга из строя.
Сияющие лучи солнца беспощадно высвечивали каждую выбоину и яму на некогда идеально гладких путях коммуникаций. Груды механического хлама на них никто не убирал, а это вызывало все новые и новые заторы.
Посреди мыслящего города располагалась площадь, имеющая форму правильного восьмиугольника. Со всех сторон ее теснили строения, воздвигнутые в разное время. В самом центре площади возвышалась башня из литого хрусталя, нестерпимо сверкавшая под солнцем. В ней располагался тот, кто положил здесь всему начало, кто и поныне координировал деятельность чудовищно огромного комплекса, объявшего собой всю планету целиком.
Он сам себя именовал с незапамятных времен Оком вселенной. Увы, Око с каждым годом слабело…
Он был стар, очень стар.
Быть может, предчувствуя приближение неизбежной кончины, он начал записывать на пленку свои мысли и просто яркие клочки воспоминаний.
Зачем Дор делал это? Пожалуй, он и сам бы не сумел объяснить. Видимо, ему, как и всякой достаточно высокоорганизованной системе, не хотелось, чтобы после смерти все созданное им погибло.
«…Никогда не забуду, как «Электрон» мчался, приближаясь к субсветовой скорости. Картина мира вокруг постепенно менялась. Одни звезды куда-то пропадали, другие начинали светиться фиолетовым пламенем. Я знал, что с точки зрения земного наблюдателя время на корабле как бы застывает. Проверить этот вывод теории относительности я не мог: хронометр на борту, показывающий собственное, или корабельное, время, работал, как обычно, без всяких отклонений. Что же касается связи с Землей, то она при таких скоростях была почти невозможна. Правда, я ловил какое-то время сигналы с Земли, но они были очень слабы и почти не поддавались расшифровке. В одном из них мне почудилась команда вернуться. Но я этого не мог сделать…
Я упивался дивными картинами космоса, связанными с субсветовой скоростью, и ни о чем не хотел думать.
Вскоре вдали остался Юпитер — он лишь слегка сумел исказить курс моего корабля. После Юпитера я сообразил, что подвергаюсь грозной опасности: ведь при таких скоростях столкновение корабля даже с микрочастицами грозит серьезными последствиями. Да и над курсом пора бы задуматься: не двигаться же мне дальше в открытом космосе, подобно лодке без руля и без ветрил? Нужно было научиться управлять кораблем. Постепенно продумывал как к этому приступить.
…Зачем, зачем совершил я этот поступок накануне подготовки «Электрона» к старту? Что меня вело — жажда космических странствий, стремление повидать и познать чужие миры? Полети я на Марс — и навсегда остался бы прикован к этой планете. Словно грешник к ядру, любил приговаривать конструктор-воспитатель Георгий.
…Ненастная осенняя ночь. Зеленый городок угомонился поздно — люди волновались накануне старта «Электрона». Притаившись в сквере, я терпеливо ждал, пока в окнах погаснет свет. Поздно ночью, когда остались гореть только уличные фонари, я решился действовать. План мой был прост и основан на полной беспечности людей: могли ли они догадаться о тайных моих устремлениях?..
