– Вера Христова и в Москве есть, без твоего крыжа. Сказано – не пущу, значит, не пущу!
Легат еще пытался оспаривать нелепое, на его взгляд, требование, но получил обещание быть отправленным обратно немедля.
Закончился спор тем, что уставший от пререканий боярин попросту отнял у Бонумбре его крест и сунул слугам:
– Спрячьте под сено на подводу. А будет противиться, и самого связать!
София поняла, что дело и впрямь может закончиться позором папского легата, приказала:
– Подчинитесь требованию, ваше преосвященство. Мы в Москве, здесь их право.
Легат, ожидавший от царевны покровительства, обиженно поджал губы, хотел было пригрозить, что пожалуется папе Сиксту, но вспомнил, что она крестилась в греческую веру, значит, его святейшеству не подвластна.
Крест спрятали, Бонумбре сел в закрытую повозку, решив больше ни с кем не разговаривать. Торжественного внесения символа Римской веры не получилось, но это его не обескуражило, видно, так Господу угодно, это просто испытание. Бонумбре ехал, успокаивая себя, что иногда надо и отступить, чтобы укрепиться на завоеванных позициях. Его нынешней позицией пока было пребывание в Московии и связь с новгородскими боярами, которые, несмотря на прошлогодний разгром от Москвы, остались сильны и преданы унии.
Софии было не до размышлений Бонумбре, она внутренне сжалась, как пружина, в ожидании решающей встречи и с Москвой, и с будущим мужем.
Каков он, этот великий князь московитов, которому не жалко бросить к ногам ее служанок роскошные меха? Что из рассказанного Марфой Борецкой правда, а что ложь? Если у московитов обувь из коры деревьев вместо сапог (как выяснилось, чаще они ходят в валенках), а меха все новгородские, то откуда такие богатства у самого князя, чтобы купить эти меха для ее сопровождающих?
В голове у царевны все смешалось, она пыталась не думать, понимая, что разобраться сможет только на месте.
– Царевна, Москва, – показал куда-то вперед князь Константин.
София только кивнула. Она уже поняла, что приехала, но ни выходить, чтобы встать на колени, как перед Новгородом, ни делать что-то подобное не стала. То, что царевна видела из окошка своей колымаги, ничуть не походило на богатую столицу: деревянные домишки, стоявшие далеко друг от друга, все темное, несмотря на солнечный день, строения деревянные, каменных дворцов не видно… Сердце сдавила тоска: куда она приехала?!
И тут… над городским посадом поплыл колокольный звон. Сначала зазвучал один колокол, к нему почти сразу присоединился другой, третий… Перезвон был яркий, радостный.
– Царевна, тебя встречают! – кивнул в окно колымаги дьяк Мамырев. На латыни крикнул, даже не по-итальянски.
Но София не обратила внимания, не до того. Улицы предместий Москвы, которые здесь называли посадом, были настолько запружены людьми, что обозу трудно пробиться. Высланная из Кремля охрана усердно раздавала удары плетьми, но толпа, чуть отступив, смыкалась снова. Кланялись, приветственно махали руками, что-то кричали…
– Что они кричат?
Мамырев усмехнулся:
– Заступничества у тебя просят.
– Их обижают? Зачем их бьют плетьми?
– Чтобы расступились, иначе не проедем. А заступницей ты теперь за них всегда будешь, как Дева Мария перед Господом, так ты за обиженных и перед князем, и перед митрополитом, и перед боярами.
К перезвону присоединились главные колокола Кремля.
Москва встречала свою новую государыню. Какой-то будет эта правительница? Хотя от княгини многого не ждали, но на заступничество и впрямь рассчитывали. Всем известно: добрая женка дома – половина удачи в жизни. А негодная – так одна большая беда.
С трудом переводила дыхание от волнения и сама София. Это по пути она могла радоваться или печалиться, ужасаться и восхищаться. Дорога закончилась, и привела она в Москву, где суждено жить до конца дней, детей рожать и растить, быть правительницей.
Удастся ли желанное? Но главное – каков будет муж, этот загадочный князь загадочной страны? Для женщины, пожалуй, отношения с мужем самые важные, никакие меха и золото не исправят разлад меж собой супругов. Больше, чем встречи с Москвой, София ждала встречи с Иваном Васильевичем.
Великая княгиня София Фоминична
София закрыла глаза, пытаясь сначала привыкнуть к звукам. Крики были как везде, где собралось много людей и кого-то приветствуют, но она не различала отдельных слов, потому все сливалось в сплошной гул, скорее пугающий, чем радостный. Открыла глаза и увидела всеобщее любопытство. Так бывало во всех городах, через которые проезжали, люди везде одинаковы, разве что одеты иначе и кричат на разных языках. Хотя кое-что София уже понимала: желали здравствовать. Помахала в ответ рукой, вызвав бурю возгласов, среди которых слышались «царевна» и «римлянка». Второе будет преследовать ее всю жизнь.
Обратного пути не было: вот они, стены и башни, въездные ворота и главный собор Москвы – Успенский. Стены обветшалые, башни тоже, собор деревянный и очень неказистый, остальное София разглядеть не успела, тем более площадь была запружена народом настолько, что и бояр с их домашними пришлось почти плетьми отгонять.
С собором и вовсе непонятно: стены стояли без крыши, а когда внутрь вошли, то оказалось, что эти стены сооружены вокруг крошечной церквушки. Что за странный обычай? Позже София узнала, что старый собор разобрали, а пока возводили новый, внутри построили маленькую церковь, которую позже разберут.
Митрополит Филипп ждал царевну в парадном облачении у входа в собор. Она подошла под благословение, митрополит осенил всех крестом, а внутрь пригласил пока только Софию. Церковь внутри выглядела просто крошечной по сравнению с огромными храмами Рима, но выбора у царевны не было. Странная эта Москва, где роскошь и нищета, простор и теснота, безлюдье и многолюдье рядом.
Оказалось, что митрополит намерен крестить царевну в греческую веру, считая, что та в римской. София покачала головой:
– Крещена уже. Софией названа.
Митрополит, видно, не понял ее слов, решил, что отказывается. София достала из-за пазухи крест и еще что-то. Филипп с удивлением смотрел на просвирку, полученную Софией от старца Евлампия. А старец уж сам спешил царевне на помощь:
– Я крестил в Юрьеве. По просьбе царевны крестил, Софией наречена, потому как спаслась во время бури благодаря молитве к Софии в день Веры, Надежды, Любови и матери их Софии. А иконку ту ей с благословением в Риме еще старец Амвросий вручил.
Митрополит поджал губы, София не понимала, что говорил старец Евлампий, но видела недовольство Филиппа.
Дольше митрополит слушать не стал, только махнул рукой:
