платить за товарищеские обеды, по подписке на Пасху, на рождественскую елку, на всякие полковые праздники (1 р. 50 коп.). Много средств отнимают любительские спектакли, газеты и журналы, белье, баня. И прочая, и прочая, и прочая… Дефицит средств, по уверению господ офицеров, достигает 8 – 10 рублей даже в провинции. Что же касается службы в столице, то здесь дефицит еще больше.
Таким образом, Генрих, я не чувствую себя вправе отнимать у нашего семейства 20 и более рублей ежемесячно, не считая непредвиденных расходов. Благодарение Богу, мне удалось получить аудиенцию у генерал-губернатора К. П. фон Кауфмана, который хорошо помнит как нашего отца, так и все семейство. Результатом аудиенции стало то, что я получил вакансию прапорщика в саперной команде и отправляюсь с нею в Туркестанский край. Поскольку там невыносимые человеческие условия из-за жары, а также подразумевается участие в боевых действиях против диких орд азиатов, то одно жалованье мое там будет выше, чем в столичном полку у командира полка.
По этой же причине я не приеду нынче в отпуск. Передай матушке и сестрам мой горячий привет. Обнимаю – Карл.
P. S. Прапорщик Карл фон Ландсберг – каково звучит, а?»
Седьмой саперной роте, направляемой в Туркестан, предстоял долгий путь – сначала по железной дороге до Волги, потом пароходом до самого Каспия. И лишь оттуда рота боевым маршем должна была пересечь бескрайние пески пустыни по пути в таинственный и далекий Ташкент.
Глава третья. Императорские думки
Министры встретились в Малой приемной Зимнего дворца во вторник, 10 июня 1979 года, около 10 часов утра. Для главного начальника III Отделения Собственной его Императорского величества канцелярии и шефа Жандармского корпуса Александра Романовича Дрентельна, а также для министра внутренних дел тайного советника Льва Саввича Макова этот визит был обыденным: они практически еженедельно приезжали в императорский дворец с докладами о состоянии порученных им дел. Увидев в приемной прибывшего чуть раньше статского главу министерства юстиции, оба вежливо удивились: царские аудиенции для действительного тайного советника Дмитрия Николаевича Набокова были весьма нечасты. Явно нервничал и сам Набоков.
Министры сердечно раскланялись, и все трое едва ли не одновременно бросили взгляд на монументальные часы: до высочайшей аудиенции оставалось несколько минут.
– Вы-то какими судьбами здесь, Дмитрий Николаевич? – пожимая министру юстиции руку, Дрентельн чуть задержал рукопожатие, и, пытливо глядя в глаза, поинтересовался. – Вам назначено или сами пришли?
– Здравствуйте, Александр Романович. Мое почтение, Лев Саввич! Явился-то своей волею. Ну а поскольку дело касается арестованного злодея, то адъютант его величества порекомендовал аудиенцию у государя вместе с вами.
– Что за дело? – немедленно прищурился Дрентельн, улыбаясь при этом одними губами. – Уж не по части ли господ революционеров? Неужто и в ваши владения, Дмитрий Николаевич, проникла сия зараза?
Набоков чуть заметно поморщился: шеф жандармов явно намекал на недавнее скандальное оправдание присяжными в судебном процессе террористки Веры Засулич. Дрянная девчонка! Узнала, мерзавка, что петербургский генерал-губернатор приказал дать розог политическому арестанту, приехала в столицу и пыталась убить Трепова из револьвера, прямо во время аудиенции. Набоков прекрасно помнил, что Дрентельн после того конфуза настоятельно рекомендовал предать Засулич суду Особого присутствия, упирая на то, что покушение произведено против генерала от инфантерии. Однако Набоков, не сомневаясь в обвинительном приговоре, полагал, что суд присяжных, представляющих все сословия народонаселения, будет иметь значительно более весомый воспитательный эффект. К тому же существовала возможность правильного подбора большинства присяжных, и недопущения попадания в их число людей с новыми идеями и благоглупостями. Но – пути Господни неисповедимы! – негодяйке Засулич и ее ловкому поверенному Александрову удалось то, что казалось немыслимым! Присяжные оправдали террористку вчистую – под бурные овации всего зала суда, куда «нигилистам» и смутьянам, казалось бы, даже хода не было. Нонсенс!
Освобожденную тогда прямо в зале суда Засулич вынесли из помещения на руках не допущенных в зал студентов и прочего разночинного элемента. Толпа понесла негодяйку по улице. Полиция и казаки попытались рассеять сию стихийную демонстрацию – и произошли столкновения, пролилась кровь. Сама же виновница «торжества» скрылась.
О возмутительном происшествии, разумеется, доложили депешей государю, возвращавшемуся в конце мая в Петербург из Ливадии, где Александр II пытался отдохнуть и рассеяться после последнего покушения на него самого. И здесь Набоков дал маху, просидев, ожидаючи государя, в Петербурге. Не учел, что хитромудрый царедворец Дрентельн не будет ждать императора в столице, а выедет ему навстречу. Таким образом, министр юстиции упустил возможность лично изложить монарху объективную версию случившегося и принести полагающиеся оправдания. Александр, уже встретившийся с шефом Жандармского корпуса, принял Набокова весьма холодно, слушал с досадой и остался убежденным в том, что его министр юстиции оказался политически недальновидным человеком.
Председатель же Петербургского окружного суда Анатолий Федорович Кони, коему после подобного конфуза следовало бы немедленно подать в отставку, категорично и дерзко отказывался это сделать каждый раз, как он, министр юстиции, заводил об этом разговор. Более того: он дал понять Набокову, что если нажим на него не ослабнет, то ему ничего не останется делать, как искать защиты у государя, повелением которого в России и была проведена судебная реформа, введен европейский суд присяжных и т. д.
Словом, нынче шеф жандармов торжествовал победу и считал излишним скрывать это. Вот и сейчас он с улыбочкой на одутловатом лице задавал Набокову участливые по форме вопросы, а тот делал вид, что не замечает издевки и своей раздраженности старался не показывать.
– Нет, Александр Романович, арестованный полицией убийца совершил уголовное преступление и к политике никакого отношения не имеет, не извольте беспокоиться! И на извозчике за ним самолично гоняться не было нужды, – не удержавшись, все же подпустил яду Набоков, намекая на обстоятельства недавнего, мартовского, покушения на своего собеседника, главы всесильного III Отделения. – Я слышал, кстати, что ваши молодчики при поддержке полиции до шестидесяти обысков и облав за ночь производили? Да только честному люду от такого усердия беспокойства больше вышло, чем революционерам, наверное. Да и полиции хлопотно…
Тучный шеф Жандармского корпуса намек понял и тяжело задышал. Шея в тесном воротнике мундира опасно побагровела.
Дрентельн, получивший свое назначение чуть меньше года назад, рьяно взялся за революционеров и бунтовщиков и неоднократно докладывал императору о том, что с помощью завербованной жандармами агентуры он контролирует почти все тайные общества и организации Северной столицы империи. Однако в январе нынешнего, 1879 года, прозвучали выстрелы Веры Засулич, город наводнили мерзкими прокламациями, а в марте грозный Дрентельн и сам стал объектом покушения нигилистов.
Тогда, 13 марта, генерал-адъютант Дрентельн вскоре после полудня выехал в карете на заседание Кабинета
