Бледно-желтый свет медленно темнел до насыщенного золотого, когда солнце садилось, хотя свет мог быть ледяным, если бы не тепло, которое он приносил. Вскоре руки Вэл начали сводить судороги, пальцы одеревенели, и она согрела их своей быстро остывающей кружкой чая вместе с разогретым в микроволновке тыквенным хлебом, который заставила себя съесть.
Один просроченный йогурт позже, и она почувствовала себя достаточно наглой, чтобы переключиться с чая на вино. На ее полке в кладовке стояла старая бутылка, собиравшая пыль. Она взяла ее с полки и включила какую-то мрачную музыку, чтобы соответствовать своему настроению. Бутылка открылась со слабым хлопком, и Вэл налила гранатовую жидкость в стакан под звуки затихших гитар.
Вино было похоже на жидкий огонь, стекающий по ее горлу. Вероятно, оно было дешевым, если она его купила, что, вероятно, и так и есть. Никто из тех, кто знал ее достаточно хорошо, чтобы подарить ей что-нибудь, никогда не доверил бы ей алкоголь. Она не была одной из тех счастливых, хихикающих пьяниц; вино делало ее угрюмой и вялой, но также снимало напряжение.
Вэл с некоторой горечью вспомнила, что Гэвин любил вино. Именно он познакомил ее с ним. Господи, подумала она, побледнев при воспоминании о том, каково вино было на вкус у него на языке. Впрочем, ничего из того, что он ей давал, никогда не имело такого вкуса. Некоторые назвали бы это пойлом. Сироп и кислота, как у лекарства от кашля и гниющие фрукты.
Бунтуя, она сделала большой глоток, от которого у нее перехватило дыхание. Хорошо. К черту Гэвина и его вино. К черту сдержанность.
К черту меня.
Рисунки становились жестокими из-за смены ее настроения. Вино превратилось в темную завесу, окутав ее мысли и эмоции ядовитой ненавистью к себе. Резкие штрихи тьмы, как тени в ее искусстве. Она узнала, что существует ниша чокнутых людей, желающих получить долбаное искусство. Если она слишком усердно думала о своих творениях, то начинала бояться осуждения. Единственный способ, который позволял рисовать, — это отпустить себя и упасть в бесконечное белое пространство, когда мысли в ее голове проявились в графите.
И что же она рисовала? Ее губы сжимались, когда она работала, тонкие пальцы двигались с уверенностью, которой ей самой не хватало. Ее работы были мрачными, эротическими, пересекающими грань между фантазией и эксплуатацией. У нее были поклонники, люди, которые заказывали и платили за то, что она рисовала. Некоторые из них, вероятно, трогали себя, глядя на ее работу, хотя при мысли об этом ей было так неловко, что ее тошнило.
Секс стал преобладающей темой во всем, что она рисовала, но ни одна из ее работ не была откровенной. Она воссоздавала его в образе аскета и кающегося грешника. Вот чем она отличалась от Гэвина и почему так сильно испугалась, когда мельком увидела его альбом для рисования. Плотские желания, которые он испытывал к ней, и его бесстыдство в выражении своей — она сглотнула — сексуальности, были больше, чем она оказалась готова вынести.
Вэл подумала о страницах альбома для рисования, которые ей оставили в Институте механики, и вздрогнула. Ее портрет, пассивный объект вожделения. И эта угольная роза, забрызганная настоящей кровью, с резкой надписью внизу: Ça fait mal mais tu le veux. Вэл посмотрела перевод, движимая болезненной потребностью знать.
Слова означали, что тебе больно, но ты этого хочешь.
К тому времени, как Джеки и Мередит вернулись домой, Вэл убрала свои дневники. Она заметила, как они посмотрели на нее, наполовину настороженно, наполовину осуждающе, когда увидели, что в пять часов она сидит в общей зоне в пижаме. Несмотря на то, что у нее была работа, Вэл знала, что они двое не могли по-настоящему уважать взрослую женщину, имеющую работу, которую могла бы выполнять старшеклассница.
— Привет, — сказала Вэл, не в силах скрыть вину в своем голосе. Она увидела, как взгляд Мередит упал на бокал вина в ее руке. Это был ее третий, и, хотя ни у кого из них не было никакого мыслимого способа узнать это, Вэл чувствовала по их взглядам, что они догадывались. Она прочистила горло, сопротивляясь безумному желанию извиниться. — Эм. Как работа?
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
— Боже мой. Такая долгая, — сказала Джеки. — Бедняжка Мередит весь день была на собраниях.
— Все было не так уж плохо, — заметила Мередит, наконец отводя взгляд от Вэл.
— Аудиторы, — продолжала Джеки громким театральным шепотом.
— Встреча прошла хорошо. — Мередит сложила руки на груди. Ее рукав задрался, обнажив часы из розового золота. — По крайней мере, мой офис не пришлось закрывать.
— Что-то случилось? — спросила Вэл. — Ты… в порядке?
— О, ничего подобного, — сказала Джеки. — Кто-то был убит в одном из клубов дальше по улице, и люди сходили с ума из-за приложения Nextdoor. Повсюду были копы, и менеджеры просто сказали нам не уходить, пока все не выяснится.
— Так оно и было, — сказала Мередит. — В конце концов. Как я и говорила тебе.
Ужас пополз по коже Вэл, как паук.
— В каком клубе?
— Что-то связанное с полуночью. — Джеки пожала плечами. — Я не уверена.
— «Полуночный лаундж»? — спросила Вэл.
— Да, я так думаю, — подтвердила Джеки. — На самом деле я никогда там не была.
«Я была, — подумала Вэл. А потом задалась вопросом: — За мной следили?»
Это казалось слишком большим совпадением, чтобы отрицать. Во-первых, угрозы. Затем произошло убийство. Она подумала об этом файле с угрожающим названием. «Ты боишься?»
«Да, это так, — подумала она. — О боже, я действительно, действительно напугана».
— Ты в порядке? — многозначительно спросила Мередит. — Выглядишь немного раскрасневшейся.
— Это из-за вина — оно не очень хорошее. — Вэл отставила бокал в сторону, пытаясь скрыть, как сильно дрожали ее руки. — От него у меня горит лицо.
— Хм. — Мередит выглядела сомневающейся.
— Ну, мы собирались сегодня вечером пойти в бар, — сказала Джеки. — Не хочешь присоединиться к нам?
Мередит бросила на нее взгляд. Вэл была хорошо знакома с подобными взглядами. Когда-то такие взгляды были ее исключительной привилегией как действующего члена общества. Теперь она довольно часто оказывалась их причиной.
Этот взгляд разозлил ее и наполнил той безрассудной храбростью, которую могли вызвать только три или четыре бокала плохого вина.
— Конечно, — заявила она вызывающе. — Сегодня у меня выходной. Я бы с удовольствием сходила.
Они обменялись еще одним взглядом, полным нюансов, которые невозможно было истолковать. Вэл задумалась, каково это — знать кого-то так хорошо, что можно прочитать его с первого взгляда. Гэвину удавалось делать это с ней, но вряд ли это было взаимно.
Она стиснула зубы, и горький вкус винных танинов наполнил ее рот. «Не думай о нем».
— Хорошо, — проговорила Мередит. — Выдвигаемся через час. Мы, вероятно, пойдем туда пешком и вернемся на такси. Это означает, что тебе придется раздобыть наличные, чтобы расплатиться с нами. Это не благотворительный поход.
— Отлично, — сказала она, поднимаясь на ноги лишь немного неуверенно. — Увидимся через час.
«Что ты делаешь?» — Вэл смотрела, как две другие женщины направляются в свою комнату, яростно перешептываясь. Она не могла разобрать, о чем они говорили, но знала, что, вероятно, это о ней. — «Просто посмотри на себя. Ты не в том состоянии, чтобы куда-то идти».
Возможно, и нет. Но почему-то мысль о том, чтобы слоняться по дому, как придурочная, казалась еще хуже. Особенно с учетом того, как Мередит смотрела на нее, как будто Вэл была полной неудачницей. Она распахнула зеркальный шкаф с большей силой, чем это необходимо, уставившись на одежду. Половину из нее она даже не помнила, как покупала.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
Вэл достала один из немногих предметов одежды не черного цвета. Золотистый кружевной топ и короткая черная юбка. Блин. Она помнила этот комплект. Он даже не принадлежал ей — принадлежал ее бывшей соседке по комнате. Мэри. Вэл так и не удосужилась вернуть одежду после того, как Мэри подала заявление о переводе из комнаты. «Она тоже думала, что я чокнулась».
